Босс замедленного действия - Оливия Хейл

— Признайся, — говорит он. — Тебе это нравится, — я делаю глоток напитка, чтобы не отвечать, но он видит ответ в моих глазах, потому что улыбается шире. — Конечно, нравится.

— Знаешь, я называла тебя про себя «парень с орешками» в первую ночь нашей встречи?

— Парень с орешками?

— Это правда.

— Как тот маленький парень в цилиндре? Мистер Орешек?

Я пожимаю плечами.

— Ты предложил мне орешки, когда мы впервые встретились.

— Это был хороший ледокол, — говорит он. — Не предполагалось, что это станет прозвищем. Надеюсь, ты больше никогда так обо мне не думала. Парень с орешками, — бормочет он. — Какое унижение.

— Неплохое прозвище, между прочим.

— Оно ужасно.

— У меня в отделе тоже появилось прозвище.

Его глаза сияют.

— Правда, мелкая?

— Уф, — стону я. — Только не это.

— Мне нравится, что ты это ненавидишь.

— А мне нравится, что тебе это нравится.

— Косвенно, — говорит он. — А теперь скажи, какое у тебя прозвище в редакции.

Я смотрю на свой бокал и провожу пальцем по краю. Мое признание вдруг кажется глупым. Я ведь получила его за то, что возражала ему.

— Зажигалка, — говорю я.

Он усмехается.

— Ты и коллегам указываешь на их манеры, Одри? Или только начальству?

Румянец заливает мои щеки.

— Я не знаю, что на меня нашло в ту первую ночь, когда мы встретились. Или на том общем собрании, если уж на то пошло. Обычно я не такая… прямолинейная.

— Думаю, это ложь, — говорит он. — Ты, наверное, часто заводишься. Думаю, это необходимо, чтобы работать журналистом-расследователем.

— Да, но это в основном у меня в голове. Я редко действую. Не как эти великие, — говорю я, обводя рукой смешавшихся гостей. — Ты видел, что Дин Аллен здесь? Он прожил год с ополченцами, чтобы получить максимально точный репортаж. Он был там, в окопах и в грязи, и получил за это Пулитцера.

— Этого ты хочешь? Погружаться с головой в свои истории?

Я киваю.

— Да. Я еще не делала этого, по-настоящему… но однажды.

— Что ж, войн для репортажей хватает, — сухо говорит Картер. — Хотя мысль о том, что ты будешь год ночевать с ополченцами в джунглях, не особо успокаивает.

Я закатываю глаза.

— Как будто у тебя есть время волноваться о простом сотруднике.

— О простом сотруднике — нет, — признает он. — Но о друге? Да.

Я улыбаюсь ему. Может, это шампанское, а может, адреналин от пребывания в этом прекрасном месте, но мои слова льются свободнее, чем следовало бы.

— Прости, что я так сурово тебя осуждала раньше.

Лицо Картера становится непроницаемым.

— Ты о «Globe»?

— Да. Мне все еще не нравятся твои методы, и я все еще… волнуюсь, но мне не стоило предполагать, что ты желаешь газете худшего.

— Я не желаю, — говорит он, встречаясь со мной взглядом. Золото в его глазах кажется жидким. — Я и сам в последнее время заинтересовался расследовательской стороной дела.

— Правда?

— Да. Один друг сказал мне, что расследовательская журналистика — четвертая власть. Защитник демократии и неотъемлемая часть гражданского общества.

Я улыбаюсь ему.

— Друг сказал, да? Похоже на умную женщину.

— У нее бывают моменты, — говорит Картер. Он опирается локтями о барную стойку, поворачиваясь к толпе. Стоя плечом к плечу со мной. — Я хотел спросить твое мнение о «Globe» и некоторых изменениях, которые я рассматриваю.

Мои ладони мгновенно становятся липкими вокруг бокала с шампанским.

— О?

Я не хочу быть причиной чьих-то увольнений, и все же шанс повлиять, реально помочь изменить лицо «Globe», это больше, чем может отвергнуть любой амбициозный младший репортер.

И я ненавижу это, но балласт действительно есть. Я проработала там достаточно долго, чтобы теперь это видеть. Я открываю рот, чтобы признать это.

— Но не сейчас, — говорит Картер. — Было бы нечестно с моей стороны выуживать из тебя бизнес-секреты, когда ты на третьем бокале.

— На втором, — говорю я.

— Конечно, мелкая.

Я смеюсь на этот раз, двигаясь так, что наши локти соприкасаются.

— Итак, кого из красивых женщин здесь ты привел как спутницу?

— С чего ты взяла, что я пришел с кем-то?

— Да ладно, Картер, — говорю я. — Как будто ты посещаешь такое мероприятие один.

Он фыркает.

— Ты права. Обычно мне нужен надзиратель. Может, сиделка. Вот что происходит, когда достигаешь моего почтенного возраста.

— Ты всего на шесть лет старше меня.

— Не волнуйся, — говорит он. — Со временем ты достигнешь моего уровня мудрости.

— Разве мудрость не приходит со смирением?

— Это распространенный миф, — говорит он. — Рад его развеять.

Моя улыбка вот-вот готова перерасти в смех, радость поднимается в груди, как пузырьки шампанского в бокале.

— Ты самый нелепый мужчина, которого я когда-либо встречала.

— Превосходная степень, и так рано в нашей дружбе?

— Прости, — говорю я, снова толкая его локтем. — Дальше будет только хуже.

— Ничего страшного. У нас был хороший период, — говорит он. А затем, произнесит себе под нос. — Парень с орешками.

— Так, без спутницы?

Он молчит мгновение, но его голос, когда он снова говорит, такой же гладкий, как всегда.

— Я не сказал, что пришел без спутницы. Но она ушла некоторое время назад.

В груди возникает краткий укол чего-то. Разочарование, возможно, даже если это не имеет смысла. Не то чтобы я была его единственной наперсницей или другом, я точно не его спутница.

— Ты хорошо умеешь обрывать свои свидания, — говорю я вместо этого, игриво. — Ты сделал это и в ночь нашего знакомства, помнишь?

На этот раз его улыбка согревает глаза до янтарного цвета.

— Только когда появляешься ты.

Я смеюсь над абсурдностью.

— Верно. Ты слишком обаятельный, знаешь. Нельзя применять это на друзьях, не говоря уже о сотрудницах.

— Прости. Я не умею это отключать.

— Не надо, — говорю я, снова толкая его локтем. Он большой и надежный рядом, выше большинства и красивее всех. — Это для меня хорошая практика, знаешь. Я не зажимаюсь рядом с тобой так, как на свиданиях. Если бы я всегда могла быть такой.

Картер смотрит на меня долгим взглядом.

— Разве твое свидание с учителем музыки не завтра? Вы перенесли.

— Да, — говорю я, подавляя нервный ком в животе. На данном этапе это уже инстинкт, появляющийся при слове «свидание». Хотелось бы, чтобы это называли как-то иначе.

Как-то с меньшими ожиданиями.

— Хотя я более чем счастлив быть твоей подопытной свинкой, — говорит он. — Ты правда не нервничаешь рядом со мной?

— Нет, — говорю я с усмешкой. Мысль о нем, вечно саркастичном и улыбающемся, красивом и богатом, встречающемся со мной, нелепа. Он настолько прочно находится вне рамок романтических возможностей.

Он усмехается и демонстрирует ямочку на щеке,