Правила притворства - Зоя Берг

- Он дает тебе пространство, - вздыхает. - Разве это плохо?

Я думаю.

- Нет, - говорю я.

- Ну.

- Ну.

Я допиваю чай. Смотрю на магниты. Вот тот - из Питера, два года назад. Вот этот - Казань, мы ездили с Катей на три дня. Вот этот я привезла из Суздаля, там был фестиваль цветов. Маленькая история. Маленькая, но моя.

- Катя.

- Что.

- Я поеду.

- Уже?

- Да.

- Ты только приехала.

- Я разобралась.

Она смотрит на меня.

- Быстро.

- Я просто боялась сказать это вслух, - говорю я. - Теперь сказала. Теперь нормально.

Катя улыбается.

- Соня.

- Что.

- Я рада.

- За то что все устроила за спиной?

- За то, - хихикает, - что ты улыбаешься прямо сейчас. Сама не замечаешь.

Я замечаю. Убираю улыбку. Встаю. Беру куртку.

- Мы еще поговорим про бабушку, - строго.

- Когда угодно. Я все объясню.

- Это не объясняется.

- Соня.

- Что.

- Коробку возьми, - она кивает на стол. Там стоит коробка печенья, такая же, какую мы с Максом брали к бабушке в гости. Я смотрю на коробку. Странно все это.

- Зачем?

- Просто возьми, - говорит Катя.

Домой я приезжаю в половину девятого. В лифте стою и смотрю на коробку печенья в руках. Думаю о том, что сейчас войду. Что он там. Что после вчерашнего вечера, после бабушки, после всего - мы будем стоять и смотреть друг на друга и надо будет что-то сказать.

Я не умею говорить такое. Никогда не умела.

«Ладно, - думаю я. - Посмотрим».

Открываю дверь. Он на кухне. Сидит за столом - с книгой и кофе. Настольная лампа. За окном вечерняя Москва. Поднимает взгляд. Смотрит на меня. На коробку. Ничего не говорит. Я прохожу на кухню. Ставлю коробку на стол. Только не на бабушкин, а на наш. Наш стол. У нас дома.

«У нас», - думаю я.

- Я вернулась, - говорю я.

- Вижу, - говорит он.

- Ты не спрашиваешь, где я была.

- Нет.

Молчание.

- Почему? - спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Тем взглядом - который видимо и обозначает: «я смотрю на тебя и перестаю думать о том, что делал».

- Потому что ты вернулась, - говорит он. - Этого достаточно.

Я стою. Смотрю на него. На лампу. На книгу, которую он отложил. На кофе, который уже, наверное, остыл.

«Этого достаточно».

Два слова. Его слова. Без объяснений, без требований, без - куда ты уходила, что думала, почему. Просто: вернулась - достаточно.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Я хочу сказать тебе кое-что.

- Говори.

- Я не хочу развода. А ты?

Глава 18. Про это

Я стою в дверном проеме. Он сидит за столом. Книга. Кофе. И смотрит на меня. Долго - дольше обычного.

- Ну то есть, - начинаю тараторить, - Я понимаю, у нас договор. Женимся, потом разводимся … моя квартира… Африка… я скучаю по ней, но… но это все бред, да?

- Нет.

- Макс, я живу у тебя, портниха шьет платье, бабушка не умирает, Катя, Петя… мой плющ теперь как будто твой плющ и я...

- Соня, - перебивает.

- Что.

- Иди сюда.

Я иду. Он встает - навстречу, не ждет - и мы оказываемся близко, как тогда, в тот вечер. Он берет мое лицо в ладони. Смотрит на меня.

- Я тоже, - говорит он.

- Что - тоже?

- Не хочу, - говорит он. - Ничего из того, что ты сказала. Не хочу.

Я смотрю на него. Его руки - теплые. Они умеют подвязать плющ, передвигать горшки туда, где светлее, варить кофе в турке, и писать от руки ровным почерком.

- Хорошо, - говорю я тихо.

- Хорошо, - говорит он.

И целует меня.

Потом - коридор, темнота, его рука в моей руке.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Подожди.

Он останавливается. Смотрит на меня.

- Мне надо сказать кое-что важное.

- Говори.

- На мне снова трусы с хризантемами.

Тишина. Потом он смеется. По-настоящему - не уголок губ, не почти. Смеется - низко, живо, и это так неожиданно и так хорошо, что я тоже начинаю смеяться, прямо здесь в темном коридоре.

- Соня, - говорит он.

- Что.

- Мне все равно.

- Правда?

- Абсолютно.

- Я люблю хризантемы, - говорю я. - Это нарядно.

- Я знаю.

- Это символ….

- Соня, - перебивает.

- Что.

- Замолчи.

Его спальня в темноте выглядит иначе. Я знаю ее - я жила здесь все эти дни, пялясь в белый потолок. Я знаю, что левая штора не закрывается до конца и утром оттуда падает полоска света. Но сейчас все другое - как бывает, когда знакомое место вдруг становится настоящим.

Он зажигает лампу на тумбочке - не верхний свет, маленькую, теплую. Смотрит на меня.

- Ты нервничаешь? - спрашивает он.

- Немного, - говорю я честно.

- Я тоже.

Я смотрю на него.

- Ты?

- Да.

- Макс Зацепин нервничает.

- Макс Зацепин - живой человек.

И я знаю, что это правда. Кто бы – например всякие там красотки Вики – что ни говорили, но он живой. Он чувствует. Он умеет быть не только рядом, но и близко. Так близко, что я перестаю дышать.

- Ладно, - говорю я.

- Ладно?

- Ладно в значении - иди сюда.

Он осторожный. Это я замечаю первым делом и думаю: похоже на него. Внимательный, точный - как во всем, что он делает. Не торопится. Как будто у нас есть время - и у нас есть время, это правда. Я думаю: надо перестать думать. Не получается сразу.

- Соня, - говорит он тихо.

- Что.

- Ты думаешь.

- Я не думаю.

- Ты всегда думаешь.

- Это плохо?

- Нет, - он смотрит на меня. - Но сейчас можно не думать.

- Я стараюсь.

- Я знаю.

- Макс.

- Что.

- Корова