Правила притворства - Зоя Берг

Потом дышу.

И отвечаю.

Это длится секунду. Или минуту. Или вечность. Я не считаю. Когда мы отстраняемся - совсем чуть-чуть, на расстояние выдоха - я смотрю на него. Он смотрит на меня.

- Ну, - говорю я.

- Ну, - говорит он.

- Это было...

- Да.

- Мы не договорили.

- Договорим.

- Когда?

- Потом.

- Это не ответ.

- Соня, - говорит он тихо, - замолчи.

И целует меня снова. На этот раз - дольше. Его руки - обе - у меня на талии, а моя рука - сама, я не планировала - оказывается у него на плече. Мы целуемся долго и сладко. И мне хорошо. Вот правда-правда очень хорошо. Но потом он отстраняется. Я открываю глаза. А он улыбается и чмокает меня в нос...

Потом мы сидим на диване. Я - с ногами, он рядом, его рука лежит у меня на талии - не обнимает, просто лежит. Как будто так и было всегда.

- Макс.

- Что.

- Договор, - говорю я.

- Что с ним?

- Там написано - никаких настоящих чувств. Пункт один.

Молчание.

- Ты помнишь договор наизусть? - спрашивает он.

Я смотрю на него.

- Макс.

- Что.

- Это было нарушение пункта один.

Он смотрит на меня. Серьезно - секунду. Потом говорит:

- Да.

- И что теперь?

- Не знаю, - говорит он. - Но санкции применять я не планирую.

Я смотрю на него. Не буду применять санкции: просто, точно, без лишнего.

- Ладно, - говорю я наконец.

- Ладно?

- Ладно в значении: я тоже.

Его рука чуть сжимает мою талию.

За окном ночь.

Плющ на стене.

Пульт - на правом подлокотнике, на месте.

«Ладно», - думаю я еще раз.

И это слово сейчас означает совсем не то, что раньше.

Глава 15. Правдивый ужин

Бабушка звонит в половину двенадцатого. В смысле - дня. Не ночи. Хотя по ощущениям - ночи, потому что я только что легла досыпать после смены в студии, и телефон орет прямо в ухо.

- Соня, - говорит бабушка. Не «здравствуй», не «как дела». Сразу - Соня. - Я приеду сегодня вечером. На ужин.

- Сегодня? - тупо.

- В семь. Или в половину восьмого. Как получится.

- Нина Аркадьевна, мы могли бы...

- Я привезу пирог, хотя... нет, не привезу. Антонина Васильевна заболела, некому печь. Ты умеешь печь?

- Я...

- Хорошо, - говорит бабушка так, как будто я сказала «да». - До вечера.

Гудки. Я лежу с телефоном в руке и смотрю в потолок. Сегодня. В семь. Или в половину восьмого. Как получится. Это на языке бабушки означает: в семь ровно, и горе тому, у кого не готово.

Макс не берет трубку - он на встрече. Отвечает через двадцать минут сообщением.

«Видел. Буду в шесть».

Я смотрю на сообщение. Видел. Не ничего страшного, не разберемся, просто - видел. Это у него означает: ситуация принята, действуй.

- Ладно, - говорю я вслух. Плющу. - Ладно, не паникуем.

Плющ молчит.

- Правильно. Паника - это непродуктивно. У нас шесть часов. Это много. Это очень много. Можно приготовить целый банкет за шесть часов... Или хотя бы ужин.

Я встаю.

В магазине я хожу между рядами и думаю о том, что у меня даже плана нет. Есть список в телефоне, который я составила в метро и который выглядит так: курица? мясо? рыба? суп? точно нет! салат? что-то горячее? блины? нет, блины это завтрак! пирог!!

Пирог. Бабушка сказала про пирог. Значит - пирог.

Я умею печь пирог. Один. С яблоками. Мама учила, когда мне было лет двенадцать, и с тех пор я его пеку каждый раз, когда нервничаю. Это моя терапия и мой единственный кулинарный козырь.

Сегодня - нервничаю. Значит - пирог.

Набираю корзину. Курица для горячего. Пусть будет горячее! И... картошка- да. Дальше: яблоки, мука, масло, сахар, все остальное. На кассе обнаруживаю, что взяла два килограмма яблок вместо одного. Хочу сказать, чтобы один киллограм выложили обратно. Потом решаю - нет, пусть будет - на всякий случай.

Два килограмма яблок - это нормально. Это запас.

Дома начинается. Я готовлю так, как умею - то есть со вкусом, с настроением и с полным разрушением кухни. Это неизбежно. Так было всегда: мама говорила, что я готовлю сердцем и локтями одновременно.

Курица в духовке. Картошка на плите. Пирог - в процессе, тесто уже месится, яблоки нарезаны, корицу я забыла. Но она нашлась у Макса в дальнем углу шкафа, немного слежалась, но запах есть.

Мука на столешнице. Немного на полу. Много на мне.

Кастрюля с картошкой булькает. Духовка пахнет курицей. На подоконнике - горшки с фиалками, они открылись сегодня утром, два новых цветка, фиолетовые - красиво рядом с этим всем.

Я кручусь между плитой, духовкой и столом, пробую, солю, мешаю. В наушнике играет что-то бодрое. Я подпеваю - тихо, себе под нос, потому что пою я ровно так же, как танцую: с душой и без таланта.

В общем - нормально. Все под контролем.

Макс приходит в шесть. Я оборачиваюсь от плиты. Он стоит в коридоре и смотрит на кухню. На муку на столе. На кучу мисок, кастрюль. На меня - с деревянной ложкой в руке, с белым разводами и волосами, которые я заколола карандашами.

- Все нормально, - говорю я.

- Я вижу.

- Это рабочий беспорядок.

- Это катастрофа.

- Макс, - указываю ложкой на табуретку. - Садись. Не мешай. Скоро пирог.

- Ты испекла пирог.

- Пеку. Он еще в духовке. Двадцать минут.

Он проходит на кухню. Смотрит на духовку - на стекло, за которым что-то золотится и пахнет корицей и яблоками.

- Яблочный? - спрашивает он.

- Единственный, который умею.

- Пахнет хорошо.

- Знаю.

Он садится на табуретку. Смотрит, как я толку картошку.

- Помочь?

- Убери муку со стола. Аккуратно. Там под ней - разделочная доска.

Он убирает. Находит доску. Кладет в раковину.

- Еще?

- Нарежь хлеб. Хлеб в пакете, нож в третьем ящике.

Приподнимает бровь - ну да, я указываю ему где лежат ножи. Дожили! Но ничего не говорит, берет пакет с хлебом. Нарезает хлеб ровно и аккуратно, как режет все. Я пробую соус, добавляю