Черноокая печаль - Зарина Солнцева

— Медленно убить.

Заканчивает он за меня, бросает взгляд через весь лагерь, куда у костра на шкурах воины устроили этого самого грубого, но такого сильного мужика.

— Это не наконечник стрелы. — как бы между прочим замечаю я. — Чтобы оторваться от стрелы или кинжала. Отравленный чарами фрагмент туда целенаправленно запихнули. Довольно болезненно.

— При пытках. — жует нижнюю губу Чернозар и снова проводит тонким кончиком веточки по углям. — Он недавно попал в лютую перетряску.

Молчу. Все, что могла, я уже сделала. Рану очистила, дурную проделку чародеев достала, рану зашила. Сонные чары продержат его в Нави до утра и больше. А дальше... Чернозар обещал мне недушевные разговоры и кусок мяса.

Но до этого хочется осмотреть медведя. Не нравится мне его сон. Может, ударили его «плохо». Может, кровь обернулась камнями в его сосудах в голове. Надо растворить и убрать.

— Отпусти меня к медведю, я осмотрю его. Плох он, раз спит.

— Ты хотела сказать, к мужу?

Спокойно фырчит Чернозар, и я от досады и своей оплошности кусаю щеку изнутри. Но не смею подавать виду, иначе моему защитнику конец. Чернозар бывает жесток, и мне это ведомо не понаслышке.

— К нему, родимому.

Заявляю спокойно, вытерев мокрые руки о подол платья. Прячу глаза, потому как все внутри бурлит. Пережевываю.

— Твои тревоги — дело пустое, — спокойно роняет он. — Спит сном младенца, твой ненаглядный. Как звать-то его?

Напрягаю память. Общались же между собой медведи в телеге. Второго точно помню «Мирошей» звали. А моего... тьфу, то есть этого голубоглазого.

— Третьяк.

Слава тебе, Макошь, вспомнила!

— Развяжи хотя бы, — поняла, что так просто меня к нему не отпустят. — Не дело это, что распяли его, как подлеца какого-то. Ничего дурного он не сделал. Это вы...

— Что «мы», Натка? Разбойники? Подлецы?

— А кто вы, Чернозар? — устало вздыхаю, опускаясь на лежак из веток, что пристроили кто-то из безмолвных теней в лагере. — На нас напали среди белого дня. Лишь потому, что я приглянулась одному смердящему уроду, а м... муж за мою честь заступился.

— Кости тех, кто посмели сотворить с тобой такое, догорают на похоронном кострище.

Хмуро шепнул он, но меня было уже не остановить.

— А те, кто были до меня?

— Не повезло, — тяжко вздохнул он, — выходит, злой рок над ними был.

— Да брось! — Злобный смешок сорвался с моих губ, я не была в настроении умалчивать. — Нам с тобой не знать, что рок — пустое дело, когда дело заходит о людской ненавести и жадности! Не тебя ли нарекли мертвым? Да боги, даже я поверила, что ты сгинул! Как дурная оплакивала, венки поминальные для твоей черной души плела! Да тайком от воеводы вниз по ручью пускала! И ты мне о злом роке толкуешь?!

Сокрушалась я не на шутку. А он смотрит на меня и едва ли усмехается краешком губ.

— Что ты улыбаешься, Зар?! Чего молчишь?

От досады прикусываю губу, а он пожимает плечом.

— Печаль моя слегка растворяется от твоих слов. Я-то думал, никто меня оплакивать не будет.

— Дурачье, — фыркаю, но уже не злобно, устало растирая лицо. И задаю вопрос, на который, впрочем, уже ведом мне ответ: — Тебя Снежа вытащила?

— На пару с Матришей, — кивает он, а потом усмехается, словно диву дается. — Умудрились же воткнуть во мне нож, аккурат меж ребер, точь-в-точь возле сердца.

— Оно у тебя есть? — Колкость слетает с языка быстрее, чем я могу его прикусить. Но Черный, как его кличут эти таинственные недо-разбойники, не обижается.

— Побаливает, сволочь, иногда, но ничего, вроде, деожиться. Так, куда подевались девки? Снежа, Матриша, Яринка?

Дергаюсь, как от хлыста. Чертята утопают в горечи на дне моих глаз. И я отвожу взгляд в сторону. Сжимаю до побеления подол платья.

— Наталка? Чего умолкла, словно воды полный рот набрала? Где девки?

Его вопрос в конце граничит с ледяной яростью. Он бесится от моего молчания, потому что сам чует — бедовые дела у наших девчонок.

— Где они?!

Рычит так, что полдюжины пар глаз бросаются на нас, словно коршуны на предсмертный крик добычи. Похоже, они впервые видят командира в состоянии тихого бешенства.

— Погибли.

Шепнула едва слышно губами, будто надеясь, что он не услышит. На сердце неумолимо давил груз угрызения совести. Я чуяла себя виноватой в том, что жива и здорова, а они мертвы. Все они... Порой мне снятся наши вечера при лазарете.

Иной раз веселые, полные подколок, девичьего щебетания и смеха. Или же уставшие, пропахшие смрадом смерти и крови погибших.

Тьма в воздухе сгущалась все сильнее и сильнее. Чернозар терял узды правление над чарами. Они взбунтовались, уходя из-под контроля его жестокой руки. И грозились посеять хаос вокруг.

— Кто?

Черные глаза целителя пугали до трясучки. Темнота заполнила все глазное яблоко и, казалось, скоро перейдет на кожу. Опаляя ее белизну черной золой.

— Снежка, Стешка, Марфа...

Перечислила я, ощущая, как снова текут слезы на щеках. Я опять-таки чуяла себя виноватой. Что не место мне среди живых, а скорее среди мертвых. Там все мои.

— Ярринка?

Рыкнул он по-звериному, и меня хватило лишь на всхлип и отчаянный кивок. Пронзительный свист ветра прошелся по лесу бритвой. А испуганное карканье ворон лишь усилило напряжение. И ощущение предстоящей беды.

— Прочь с глаз моих, Наталка. — шепнул неживым голосом, резко повернувшись ко мне спиной. От его движения костер испуганно потух, даже угли не посмели затаить крошку тепла и искорку огня. — Ну же! Не желаю... никого видать!

Дернувшись с поваленного ствола, я побежала, не разбирая дороги. Ноша вины и самоугрызения пекло в груди, уже обжигая. После всего, что пришлось мне пережить за день, я просто не могла уже сдержать слезы.

Очутившись в той самой пещере, я будто надеялась, что природная тьма отгородит меня от чар Чернозара. Двинулась вглубь темноты, отчаянно шмыгая, и затаившись в одном углу. Обняла себя за колени и, сползая вниз по стеночке, разревелась.

— Ты чего это слезы льешь?

Хрипло фыркнули сбоку. Раздалось шуршанье кандалов, и я почувствовала теплое дыхание на своей макушке.

— Эй, черноокая? Обидели они тебя? Больно сделали? — казалось, с самым