Черноокая печаль - Зарина Солнцева

— Вот и посплю. — Щеплю кошкой. — Рядышком. Отпусти, а?

— Ну уж нет! — категорично и упрямо. — Мне и так сподручно. Так что не вертись. Спи уже, егоза.

Не знаю, как он это делает. Вроде разумом и понимаю — посторонний мужчина. Еще и перевертыш. В таких силы отбавляй, да и хотелок тоже. Знаем мы друг друга от силы два дня. Тут волей-неволей к Чернозару побольше-побольше доверья будет!

Да только сижу на его коленях, пререкаемся, как заядлые муж и жена, и понимаю, что слезы давно обсохли. И вся истерика ушла, оставив за собой горькое ощущение беспомощности. Была тонкая грань в его наглости, которая не позволяла оскорбиться.

Вроде и усадил на своих коленях, да не отпускает. Да только к себе прижимает и своим теплом окутывает.

— Спи уже!

Фырчит устало и повелительно, широкой ладонью прижав мою голову к своему плечу.

— Завтра будет новый день. А пока я постерегу твой сон.

Глупо всё это. Но я поймала себя на мысли, что кроме него мне и некому верить.

Глава 8

Черный маг спал спокойно, не шелохнувшись, будто умер. Едва ли было заметно, как поднималась грудная клетка при каждом вдохе и совсем немного отпускалась при выдохе. Но меня не проведешь. Протянув ладонь аккурат напротив шеи, я сжал гортань ровно в тот момент, когда он попытался открыть глаза.

Тьма укутала меня плотным куполом. Она защищала своего хозяина, но и моя зверинная сущность была готова вырваться наружу. Вряд ли бы он это пережил. И, к моему глубочайшему сожаленью, должен был мне этот паршивец быть живым.

— Замри на месте, чародей... А то дерну рукой, и башка оторвется от туловища.

— Не дернешь...

Говорит спокойно, и тьма отпускает меня. Перестает кусать, отступает чуть поодаль и зубоскалит оттуда. Якобы обещая мне жестокое мщение.

— Благодари Наталку, чернокнижник, иначе бы на ленточки порвал.

— Не будь она, и тебя бы уже дожали черви.

Ощетинился он, скалясь на меня. Стоило мне больших усилий сдержать руки на месте. Да не вздрогнуть, а вместе с этим и свернуть его поганную шею. Он был прав. Не назови меня черноокая своим мужем, никто не знает, как бы все обернулось.

Я здорово сглупил. Не подумал, что за этими сморчками в лохмотьях могут стоять матерные наемники, вот и поплатился.

И все же не настолько моя черноокая дорога этому уродцу, раз он довел ее до слез.

— Собрался бежать, медведь? Что ж медлишь со мной? Дерни шею на бок и уноси ноги с молодкой.

Фырчит он с насмешкой мне в лицо. И так охота отправить его к предкам, а с другой стороны, другие чувства меня сейчас гложат. Прям душат!

— Какие дела у вас с Наталкой были?

Спрашиваю тихо, а у самого в ушах набатом эхо отбивается. Боги, Третьяк! Да ради всего святого, ты ее от силы пять ночей знаешь! А черноокая уже под кожу пролезла.

Этакая простенькая, отчаянная, правильная и при этом добрая. Только грустная она завсегда. Глянешь в огромные, словно озера, очи, и утопиться охота от столько печали.

— Неужто она не сказала?

Притворно ужаснулся чернявый, и я сильнее стиснул в тисках его шею.

— Ррр, отвечай!

Рыкнул на него, ощущая, что что-то внутри сжалось. Да сколько баб были подо мной! Скольких ласкал, сколько ласкали меня, да не за одной так сильно не хотелось убивать.

И не то что сам я, а зверь внутри скалится и урчит, стоит ему почуять этот пронзительный запах еловых лап, исходящий от этих смоляных косах.

— Успокойся... медведь. — Сглотнул он, жадно черпая воздух, когда я немного разжал руки. — Воевали мы вместе, пока меня не списали.

Значит, все-таки воевала. Горечью на языке отозвалась эта истинна. Что-то подобное надо было ожидать, мы и с Миром такое предполагали. Да только не мог я представить эту хрупкую, словно младая лоза, девчонку в гуще кровопролитных боев. Она же совсем юна, сколько ей весен? Семнадцать? Восемнадцать?

— Что ты вчера ей наговорил?

— Наши это дела...

— Нет у тебя с ней никаких "дел".

Черные глаза чародея блеснули в свете полной луны, что-то больное мелькнуло на их дне. Но, поджав тонкие губы, он глянул мимо меня.

— Фронтовых друзей вспоминали.

— Погибших?

Руки сами отпустили его шею, отпустившись задом возле его лежака, я растерянно провел по своим волосам.

Своих вспомнил. Кто, умирая, держали мою руку, кого так хотелось дотащить до своих с линии боя. Кому обещал, что все у нас будет. Что вернемся к мамкам, что женимся на самых видных молодках, что каждый своего первенца на руки возьмет. А там, когда глянешь, стеклянные глаза и застывшая улыбка на устах, по которым течет тонкая струйка крови.

Чародей встал с лежака и глянул на меня украдкой.

— Уведи ее отсюда, медведь. Уведи...

— По чьей воле души невинные отбираете, чародей? Небось наемники вы.

— Думаешь, самый умный, а? Брат вождя беров?

— Как прознал? — Фыркнул я с недовольством. Аль знает он, чьих кровей я буду, и так просто отпускает, то и вправду дело в Наталке. Уж больно дорого стоит моя шкура среди его братьев по ремеслу.

— Уж это мои заботы, бер.

— Выходит, среди твоих палачей найдется и моей масти рожа.

— Зачем тебе это знать, бер? — устало выдыхает, как старец, утерявший все краски жизни. — Забирай жену, уведи в свой далекий край. Настругай ей малышню и живи. А если вдруг надумаешь Наталке чего плохо сделать. Так помни, найду и шкуру спущу.

Эх, хотелось бы мне поступить, как он говорит. Да только...

— Непотребным делом ты занимаешься. Невинные души губите.

— Ой, да перестань, бер. Меньше ты зарезал, что ли?

Высокомерно закатал глаза к темному небу колдун. Мы говорили шепотом, но в его голосе отчетливо звенела не насмешка.

— Не будь мы, то такие вот мрази, что к вам пристали, будут губить всё, до чего дотянутся.

— Есть князь...

Начал было я. Но меня жестоко перебили.

— Князь в своих хоромах правит. Его жестокий норов да тяжелый кнут не доходят до местных зарвавшихся бояр.

— А вы, стало быть, по справедливее его будете?

Загибаю бровь. Но тот режет словом, не давая мне договорить.

— Не лезь, перевертыш, не в свои дела.