Черноокая печаль - Зарина Солнцева

Неужто первого раза не хватило?

— Да обмолви хоть словечко?! Ну же!

Ухватив меня за плечи, медведь нещадно встряхнул. И я, полностью расклеившись, уперлась влажным, потекшим носом в его широкую грудь.

— Н-не моя... вина... ч-что я... жив-ва... а они... нетт... Уж луч-ше бы... по-мерррла... со всеми.

Всхлипы душили, едва я могла сказать что-то внятное, да и разумное тоже. Горько мне было на душе, да и обидно. Когда Зара встретила, будто оживилось что-то внутри. Родной человек, вместе столько прошли. А он...

Понятна мне его боль. Он к Снеже был привязан дико. Кто-то даже в полку пророчил им семейную жизнь. Да только не сложилось. Да и думали мы, что он помер. Сгинул и канул в прошлое наших дней.

Да только глянул он на меня так, словно злость лютая его окутала, что я жива, а она мертва. Будто дай ему сейчас Морана шанс обменять меня на Снежку, и он бы бровью не повел. И не злость меня за него хватила, отнюдь. А тихая и горькая обида, что сгинув я, никто по мне так тосковать не будет.

— Тшшшш... ну что ты, милая? — широкая ладонь медведя мягко и нежно огладила мои лопатки. — Если кто обидел, ты только скажи... Пальчиком ткни. И я, идиотина, хорош! Вздумал, что знакома ты с ним и не обидит... Что сделали, Наталка?

Я так была занята своими занятиями, что едва ли обратила внимание на лихорадочное обнюхивание медведя моего тельца. Он будто рыскал в попытках отыскать какой-то запах. И лишь не найдя его, крепче притиснул меня к себе. Убаюкивая, как дитя.

— Н-ничего... я... я... правда... не... хотела... Что бы... что бы... все так... Он же... он же... ее... люби... ил... А я я... жива... яя... а она сгинула...

Было темно, а еще тепло в чужих объятьях. И тишина в пещере растворялась от моего плача. Мне было плохо, и так одиноко на душе, что невольно позволила себе прижаться щекой к широкой груди.

Я так устала. Старухой себя чувствую, что волей-неволей уже и к смерти спокойно относилась. Будто мир мне в один миг стал не люб. Да и вообще...

— Ты чего затихла, милая? Не молчи, черноокая, скажи что-нибудь.

— Зачем говорить?

Шмыгнула я носом, не желая раскрывать очей. Будто от этого меня не видно и не слышно. И не существует. И вроде лучше так. Спокойнее, что ли.

— А затем. — фыркнул он по-житейски, опершись плечом о каменную породу и меня устроив на своих коленях. Я бы возмутилась, да не сегодня. — Вы, бабы, как дите малое, если молчите, то что-то надумали. И как правило что-то неладное.

— А у тебя, значит, детишек полный дом?

Фыркнула я и тут же инстинктивно дернулась, дабы слезть с его колен. Но меня нагло усадили обратно.

— Я бывалый. Нанянчил мелюзги вдоволь. Знаю, о чем толкую. А детишками пока не обзавелся. Зато женой боги наградили, печалькой и зубастенькой.

Почуяв, как наглые уста проходились влажной дорожкой по моему виску, я в тот же миг уперла в его грудь ладонь и предостерегла:

— Держи-ка ты свой рот на замке, медведь. И лапы тоже, — ударила несильно пальцами по наглым рукам, что прижали обратно к себе. — Выберемся отсюда, и каждый своей дорогой пойдет.

— Неужто я тебе, красавица, ни каплю не пришелся по нраву?

С хитринкой фырчит он. И пусть в темноте пещеры мне не видны его очи, я поклясться готова, что они блестят в ожидании моего ответа.

— Нет.

Роняю спокойно, с долей удивления. Мол, и как ты до такого додумался, медведище? А он так обиженно вздыхает. Почти возмущенно! Что-то хочет сказать. Но молчит. А потом фырчит недовольно:

— Зачем же тогда моей женой себя нарекла?

Странный вопрос. И чую, как он разъярённым быком мне в шею дышит. Да только не исходит от него той ужасной, давящей энергии, как от Чернозара. Я чую силу, да только не разрушительную, а обволакивающую? Будто щит?

— Дурак, тебя же убили бы, не скажи я так.

Говорю простую истину, повернув голову в ту сторону, где должно было бы быть его лицо. И зачем только сделала, всё равно ничего не видно. А может, и хорошо, что не видно ни мне, ни ему.

— Так ты это сделала, дабы меня спасти? — пораженно фыркнул он с легким недоумением. Почему легким? Вполне себе громким и непонимающим.

— Ну да.

Я неуверенно пожала плечами, ощущая, как влага на щеках обсыхает. А он застыл, просто умолк и, кажется, даже не дышал. Невольно испуг проник в сердце. Потянувшись ладонью к нему, я пыталась нащупать лицо или шею, дабы привезти его в себя.

— Эй...

Ладонь коснулась мягкой щетины и совсем немного губ самими кончиками пальцев.

— Эй... Почему ты молчишь... Третьяк!!

Возмущенно вздохнула, ощутив горячий, влажный язык на кончиках тех самых пальцев.

— Не мешай мне, женщина, наслаждаться! — фыркнул он пафосно, задрав голос до немыслимых высот. Что отдалось вибрацией в широкой груди, к которой я была прижата.

— Чем же?!

Фыркнула я язвительно, резко потянув руку к своей груди, пряча, будто он ее захочет вернуть обратно и облизывать! Боги, ну что за стыдоба?!

— Мммм... — довольно заурчал, двигаясь на месте, поменяв позицию. Меня невольно затрясло, и, дабы не свалиться, чисто инстинктивно я вытянула руки вперед. И найдя опору, за которую можно ухватиться, в виде могучей шеи медведя, едва ли сдержала вскрик за губами. — Так что ты там говорила про меня? Не трогаю я твое сердечко, м?

Ой, не нравится мне это его довольство в голосе. И вообще, слишком много веселья для него! Перетопчиться.

— Ты уже бредишь, медведь!

Фыркнула я, порываясь встать, но кто меня отпустит? Да никто!?

— Да успокойся ты, юла! — рявкает тихо, когда я не сдаюсь с первого раза. — Ну и куда рвешься? Сиди пайкой. В тепле и безопасности. А утром мы еще поговорим о том, по нраву я тебе или нет.

— Не по нраву.

Упрямо шепнула я себе под нос, пытаясь слезть.

— Тыц! Это ты меня просто не рассмотрела. Вот завтра утречком! — потянул он с томным обещанием в голосе. — Да сиди ты уже на месте! Куда опять? Спать ведь собрались! Ну