Принцесса и медведь - Марья Зеленая

Виола судорожно сглотнула. Проклятье! Это ловушка! Ярл смотрел на нее с сытым любопытством, будто кот на полузадушенную мышь, а его жена — с холодным презрением. Виола скосила глаза на Бьорна. Тот словно окаменел, тупо уставившись в пивную кружку.

— Отдохни, выпей, поешь. — Сигизмунд обвел рукой стол. — Чувствуй себя как дома, ведь отныне это и есть твой дом.

— Что-то я не поняла, — подала голос его жена. — Ты собираешься развестись со мной? Не думаю, что мои братья придут от этого в восторг.

— Ну что ты, дорогая Фастрид. — Ярл приобнял ее за плечо. — Разумеется нет. Ты была и всегда останешься моей единственной законной супругой.

— А эта девка?

— Простая наложница. Ты же не будешь ревновать к наложнице? Если ее папаша согласится на мои условия, то я признаю бастарда, которого она родит.

— А если не согласится?

— Тогда будет видно, — пожал плечами ярл.

Фастрид недовольно скривилась и вновь принялась за еду.

Виоле же не хотелось ни есть, ни пить. Она ощущала себя мухой, попавшейся в липкую паутину гигантского паука. От дыма, копоти и громких голосов раскалывалась голова.

Что же делать? Должен же быть какой-то выход!

Глава 11

Пир шел своим чередом. Ярл и его жена больше не обращали на Виолу никакого внимания, Бьорн угрюмо ковырялся в своей тарелке, а Рагнар о чем-то шумно переговаривался с соседями по столу.

Виола, невзирая на потрясение, вдруг ощутила, что дико проголодалась, и принялась уплетать жареное мясо с квашеной капустой, прихлебывая крепкое горьковатое пиво.

Слова ярла казались какой-то нелепой шуткой, но чем дольше Виола об этом думала, тем яснее понимала, что старый козел их всех переиграл. У графа Альберди не было других наследников: поговаривали, что вскоре после ее рождения он неудачно упал с коня и лишился возможности иметь детей. Правда это или нет, Виола не знала, но, овдовев, граф больше не женился и бастардов, насколько ей было известно, не приживал.

Выходит, отцу и впрямь придется признать ребенка, которого она родит от… Виолу передернуло… от кого бы то ни было. Конечно, графское кресло без задницы не останется: если не окажется наследника, то дяди и племянники тут же налетят как стервятники на мертвечину. Но в глазах отца прямой потомок, пусть даже и незаконнорожденный, всегда будет иметь преимущество перед прочей родней.

Виола тяжело вздохнула, в очередной раз проклиная себя за то, что не сбежала по дороге сюда. Надо было тогда остаться в лесу. Уж одну-то ночь как-нибудь бы пережила, а потом нашла бы способ вернуться домой.

Когда яства и выпивка иссякли, и гости начали расходиться, Сигизмунд кивнул Бьорну.

— Выйдем, нужно поговорить.

— А она? — Тот качнул головой в сторону Виолы. — Не сбежит?

— Пусть идет с нами.

Поднимаясь из-за стола, Виола поймала на себе взгляд Фастрид — холодный, ненавидящий, застывший, как у змеи. По коже пробежал мороз: «Кажется, у меня появился заклятый враг».

Они вышли на улицу. Уже наступила ночь, и на небе мерцала богатая россыпь звезд. Из прохладной темноты доносилось журчание водяного колеса и потрескивание факелов и жаровен.

— О чем ты хотел поговорить? — спросил Бьорн, когда они отошли в сторону, подальше от любопытных глаз.

— О ней, — сказал ярл.

Виола вздрогнула и невольно подняла на него взгляд. Его лицо с тонкими губами, кустистыми бровями и глубоко посаженными глазами казалось хищным и угрюмым в красноватых отблесках огня.

— И все-таки, я считаю, что ее надо отвезти домой, — начал Бьорн. — Потребовать хороший выкуп и…

— Мне насрать, что ты там считаешь, — перебил Сигизмунд. — Ты ведь сам во всеуслышание объявил ее моей добычей?

— Объявил, — вздохнул Бьорн.

В темноте Виола ощутила, как он стиснул ее ладонь. Она отдернула руку.

— Значит, я сам разберусь с моей собственностью, — продолжил ярл. — В общем так: ты будешь ее охранять.

— Я? — удивился Бьорн.

— А кто?

— Я что ей, нянька? У тебя в доме пасется целая куча баб, пускай кто-нибудь из них за ней и присмотрит.

Сигизмунд смахнул частичку пепла, осевшую на роскошный мех его накидки.

— Все рабыни верны моей жене, — сказал он. — А ты ведь знаешь эту ревнивую суку. Она уже кучу девок со свету сжила. А эта, — он указал подбородком на Виолу, — слишком ценна, чтобы подвергать ее такому риску.

— Так нахрена ты посвятил Фастрид в свои намерения? — едко поинтересовался Бьорн.

— Чтобы прикрыть твою жопу, мой юный друг. Люди хотели порвать тебя на куски за то, что ты бездарно просрал свою дружину… Ингвар им уже успел баек понарассказывать…

— Вот дерьма кусок!

— Весь в своего папашу… В общем, я дал им понять, что их родные сложили головы не напрасно. А насчет нее, — Сигизмунд кивнул на Виолу, — ты ее привез, тебе ее и стеречь.

— Но у меня куча дел! Надо снаряжать новую дружину, да и в Грондале я в последний раз был хрен знает когда… Разве у тебя мало людей? Пускай ее охраняет кто-нибудь из них.

Ярл презрительно ухмыльнулся.

— А то ты не знаешь этих дыркострадальцев. Да они слюной на нее изойдут! Я и глазом не успею моргнуть, как кто-нибудь пристроит свой сморчок ей между ног.

— Но… я, скажем так, тоже не железный… — осторожно заметил Бьорн.

Сигизмунд пожал плечами.

— Я тебя знаю — ты думаешь головой, а не головкой. Раз ты ей до сих пор не засадил, то и дальше сумеешь держать свой хрен в штанах. Эта девка очень важна для нас. Если все выйдет так, как я задумал, то я стану самым влиятельным ярлом во всем Хейдероне, а если будет на то воля богов — то и верховным королем. Разве я так много прошу? Всего-навсего присмотреть за рабыней.

— Ну что ж, раз так… — Бьорн помедлил. — Я согласен.

— Хорошо. Думаю, пока она поживет у тебя.

— У меня?

— А где ж еще? Не с моей же ведьмой под одной крышей… Ты приглядишь за ней, а я время от времени буду ее навещать… пока она не затяжелеет…

Виола потрясенно слушала их разговор. От ярости все клокотало в груди. Они обсуждали ее так грубо и бесцеремонно, словно скотину на базаре! До дрожи хотелось закричать, затопать ногами и отхлестать этих проклятых дикарей по их самодовольным бородатым рожам. Жаль, правда, что толку из этого не выйдет, поэтому Виола, собрав остатки воли в кулак, не предпринимала опрометчивых действий.

Единственная более менее хорошая новость во всем этом безумии — то, что