Сошествие в Аид - Хейзел Райли

Я таращусь на неё так, что её это смешит. Не понимаю, что шокирует меня больше — Гермес или лёгкость Афродиты.

Афина стоит поодаль, руки скрещены, взгляд уткнулся куда-то в темноту. Она делает вид, что меня не существует, или уже придумывает, как вцепиться мне в глотку, когда я меньше всего этого жду?

— Одного не поняла, — нарушаю тишину, пока Гермес во всё горло горланит что-то на испанском. — Это и есть его игры? И почему здесь только вы?

— Можешь замолчать? — Афина резко поворачивается ко мне, и её голос хлещет, как удар плетью. — Если продолжишь болтать, ты его отвлечёшь. И тогда он действительно сорвётся вниз.

— Если ты так переживаешь за брата, почему не стащишь его и не запретишь шататься пьяным по крыше?

Сказать это я не должна была. Знала ещё до того, как открыла рот. Но кто пустил бы родного брата на такое?

Афина делает шаг ко мне:

— Кто, чёрт возьми, тебя вообще позвал?

Я уже собираюсь ответить, но чья-то ладонь ложится мне на плечо. Хайдес смотрит сверху вниз, качает головой:

— Ты не права.

— Я? Неправа?

Он кивает и лёгким нажимом разворачивает меня, уводя прочь от остальных, к противоположному краю крыши:

— Пошли. И, прошу, без сопротивления.

Я молчу и позволяю вести себя куда угодно. Голос Гермеса всё глуше, пока не превращается в далёкий гул.

Хайдес садится прямо на карниз, и сердце у меня подпрыгивает к горлу. Я сглатываю, с трудом проглатывая ком.

— Почему вы живёте так, словно есть воскресение? — показываю на него. — Вы же не Иисус Христос.

Он фыркает:

— Ты закончила истерить?

— Я не истерю. Я переживаю.

Он постукивает ладонью по свободному месту рядом:

— Давай.

Я смотрю то на него, то на карниз.

— Ты вообще слышал хоть слово из того, что я сказала?

— Что-то пропустил, признаюсь честно, — отзывается он, глядя в небо. — Ловлю ключевые слова и пытаюсь сложить общий смысл.

Нет и никогда не будет вселенной, где я сяду на карниз крыши. Тем более в реальности.

Хайдес замечает, что я не двигаюсь, и сверлит меня взглядом:

— Только не говори, что боишься высоты.

— А что тут странного?

— Ты рвёшься в игры, а на карниз усесться не можешь? И что бы ты делала, если бы согласилась участвовать в играх Гермеса?

Плохое предчувствие становится ещё реальнее.

— Так это его игры? Шататься пьяным по крышам?

Он кривится, подставляя лицо с шрамом под лунный свет. Белёсая полоска на щеке сияет почти эфемерно. И часть меня — та, которой я упорно затыкаю рот, — думает, что он невероятно красив. И что по этой полоске так и тянет провести пальцами.

— Равновесие, — шепчет наконец. — Участники встают на карниз выбранной Гермесом высоты. Дальше — серия загадок. Отгадал — получаешь очко и трезвость. Ошибся — пьёшь шот. В конце тот, у кого меньше всего очков, идёт по карнизу.

Я не даю ему договорить:

— Это ужасно! Чудовищная игра!

Он не обращает внимания:

— И это ещё не всё. Даже среди проигравших есть своя иерархия. Те, у кого побольше очков, просто идут. Те, у кого меньше, обязаны каждые три шага поднимать одну ногу и стоять так пять секунд.

Руки у меня дрожат от злости.

— Вы не имеете права устраивать такое! Вы можете убить человека. Вы вообще понимаете, насколько это серьёзно?

Хайдес смотрит устало и кивает за плечо:

— Хейвен, сколько людей ты видишь на крыше?

— Троих. Твоих братьев.

— И сколько из них, пьяные, сейчас поют Daddy Yankee, стоя на карнизе?

— Одного.

— Ну вот, считай сама, умница, — бурчит он, убирая волосы с лица порывом ветра.

— Четыре. И что?

Он явно хочет показаться раздражённым, но не справляется и кривит губы в улыбке:

— Никто и никогда не принимает приглашение Гермеса. Никто. Ни разу. Он играет один.

Ах вот оно что.

Я могла бы догадаться сама. Это не убирает тревогу от вида Гермеса на краю, но хоть чуть-чуть успокаивает.

— Но если никто не соглашается, значит, слухи пошли. Кто-то всё-таки играл и потом рассказал остальным.

Хайдес качает головой:

— Не так. Когда мы приглашаем кого-то, оставляем у двери шахматную фигуру. Но стоит человеку появиться у нашего порога — у него есть шанс отказаться. Перед тем как войти, ему дают подписать соглашение о неразглашении: клянётся, что игры останутся между нами. И его предупреждают: если, например, в случае с Гермесом, у него слабая физика или есть боязнь высоты — лучше уходить.

Я задумываюсь. Получается, они честно предупреждают, во что человек ввяжется, но не раскрывают суть. На удивление щедрый компромисс.

— Значит, можно отказаться ещё до входа. Но если уже пришёл на место и подписал бумагу — пути назад нет?

— Именно. Обычно тот, кто поднимается к Гермесу, видит карниз и моего брата и тут же сбегает. — Он вздыхает. — Как я и сказал: никто никогда не играет с ним.

Аполлон говорил, что игры Гермеса — для тех, у кого есть печень. Теперь я поняла смысл. И «печень», чтобы выдержать алкоголь, и «смелость», чтобы решиться.

— Тебе полегчало? — снова заговорил Хайдес. — Теперь спать будешь спокойно?

Мне остаётся сказать только одно:

— Вы сумасшедшие.

Он подаётся вперёд. Я инстинктивно хочу отступить, но ноги будто приросли к крыше. А когда наши взгляды встречаются, вырваться из его притяжения невозможно.

— Ответь на один вопрос, Хейвен.

— Нет, — выпаливаю сразу.

Хайдес раздражённо приподнимает бровь.

— Если бы он пригласил тебя… ты бы играла?

Делаю вид, что думаю. Не обязательно ему знать, сколько во мне самой проблем.

— Да.

Уголок его губ дёргается, а потом он расплывается в улыбке во весь рот, белые зубы сверкают в темноте.

— Как я и думал. И всё же ты боишься высоты. Так что, Хейвен, ты невероятно глупая или невероятно смелая?

Первое, без сомнений.

Гермес спрыгивает с карниза, кувыркаясь на землю. Ложится на спину, раскинув руки и ноги, и радостно орёт. Его братья хлопают в ладоши. Все. Даже Афина. Даже Аполлон, который вроде бы осуждает игры.

— Я сама не уверена, что у меня действительно боязнь высоты, — шепчу. — Я часто вижу во сне, что нахожусь где-то высоко и мне страшно. Может, эти сны и навязали мне мысль, будто в жизни я тоже боюсь.

Хайдес обдумывает мои слова. Я и не ожидала, что его это хоть как-то заинтересует. Но смотрит он так, будто я открыла ему какой-то секрет.

— Любопытно, — говорит наконец. — Ты ведь знаешь, что у