Дочь для миллионера. Подари мне счастье - Алекса Гранд

Окончательно смутившись, с ответом я тоже теряюсь. Слова застревают в горле. Так что я просто хватаю ртом воздух и удаляюсь, надеясь, что пылающие щеки не слишком сильно меня выдают.

– Доброе утро.

Проскользнув в кабинет, я здороваюсь с Барановым и Гребцовым, увлеченно обсуждающими рыбалку, на которую они собираются махнуть на выходных, и направляюсь к кофемашине. К счастью, парни или невнимательны или деликатны, чтобы указывать мне на кричащие о недавнем поцелуе детали.

Поэтому я спокойно привожу себя в порядок и усаживаюсь за столом, отстраненно вертя в руках чашку. Отхлебываю крепкий американо и обжигаюсь, когда на стул напротив меня падает Надежда. Она изучает мою персону долго, выискивая бог знает что, и лезет туда, куда ее не просили.

– И что у тебя с Багровым?

Спрашивает она со скромностью бронетранспортера, а я на миг даже опешиваю от такой наглости. Но в следующую секунду уже невозмутимо пожимаю плечами и высекаю резкое.

– Ничего.

Я не планирую откровенничать с Тимофеевой, но и она не торопится уходить. Поправляет идеально отутюженный воротничок халата и снова меня сканирует.

– А мне так не показалось. Там, на парковке.

– И что? Ты ведь наверняка давно все погуглила. Данил – отец моей дочери. Это нормально, что мы общаемся.

Не знаю, зачем оправдываюсь, и снова отхлебываю кофе, чтобы спрятаться от собеседницы за кружкой.

Пауза между нами повисает неловкая. Я хочу поскорее закрыть поднятую коллегой тему. Но мне все же хватает такта, чтобы не нахамить ей и не выпроводить восвояси.

Чем Надежда и пользуется. Прочерчивает ногтем незримую полосу на столешнице и зачем-то ставит меня в известность.

– Вообще-то у меня на Багрова виды, – выдает с придыханием Тимофеева, а я из режима «робкая Белоснежка» перехожу в режим «зеленый злой Халк».

По какой-то причине брошенная будто бы невзначай фраза будит во мне негодование. Провоцирует странные процессы в организме и заставляет вытолкать холодное.

– Твои виды – твои проблемы. И займи уже свое рабочее место, Надежда. В конце концов, ты не мой пациент, и я не обязана выслушивать твой диагноз.

Что я там твердила про зависть сотни фанаток? Беру свои слова обратно.

Впервые за долгое время я испытываю неистовую ревность, которая скручивает внутренности в бараний рог. В эти секунды мои эмоции настолько черные, сильные, всепоглощающие, что я с трудом удерживаю поводья контроля. Хоть и сидящий на плече дьяволенок уговаривает меня вцепиться в волосы сопернице и выдрать ей их с корнем.

Мотнув головой, я длинно выдыхаю и все-таки справляюсь с охватившим меня гневом. К счастью, и Тимофеева, наконец, встает и направляется к своему столу, плавно покачивая бедрами, которые у нее, между прочим, полноватые.

И это во мне говорит не женская зависть, а чувство прекрасного. Да-да.

Еще пять минут я успокаиваю себя мысленным перечислением Надеждиных недостатков. Делаю дыхательную гимнастику. Дожидаюсь, когда пальцы перестанут подрагивать. И только тогда придвигаю к себе чашку, чтобы допить остывший кофе.

И, пока я борюсь со своими демонами, в коридоре перед кабинетом уже топчется Леня Тарасов. Он переступает через порог, когда наша с Надеждой перепалка затихает, и целенаправленно идет ко мне.

В руке у него голландская роза рубинового цвета и упаковка кокосовых конфет. Его губы растянуты в приветливой улыбке. И я думаю, что в другой жизни у нас с ним все могло бы получиться.

В той, где у меня за плечами не было бы распавшегося брака, больной любви и слишком уверенного в собственной неотразимости бывшего мужа, отвоевавшегося право на второй шанс.

В этой же реальности вероятность романа Леонида Тарасова и Эвы Вороновой стремится к нулю целых нулю десятых, если не уходит в минус.

– Эва, привет, – дружелюбно подмигивает мне Леня, я же стараюсь не закатить глаза.

– Эва Владимировна. Здравствуйте, Леонид, – я пытаюсь направить собеседника в формальное русло, но, как показывает практика, футболисты абсолютно непрошибаемый народ.

– Это тебе.

– Вам.

Я обреченно поправляю Тарасова, наверное, в сотый раз, а он кладет на стол передо мной розу и конфеты, отчего мне становится неловко.

Кажется, что все внимание сейчас приклеено к нам.

– Вы принесли анализы?

– Да.

– Прекрасно. Оставляйте и проходите к Александру Всеволодовичу. Он вас уже десять минут ждет.

Мазнув по мне восхищенным взглядом, Тарасов, наконец, перемещается к Баранову. Я же с облегчением выдыхаю и закапываюсь в бумажки. Изучаю динамику Гусева, расписываю дальнейшую реабилитацию и встаю, чтобы покинуть кабинет.

Я отчаянно не хочу мозолить глаза ни постоянно оборачивающейся на меня Надежде, ни отвлекающемуся от массажа Лене, поэтому устремляюсь в кабинет к наставнику.

– Здравствуйте, Алексей Романович. Можно? – интересуюсь, предварительно мазнув костяшками по дверному косяку, и получаю вполне благодушное.

– Конечно. Я как раз хотел вас пригласить.

Главврач кивает, и я проскальзываю внутрь и усаживаюсь в кресло перед ним. Молчаливо протягиваю распечатки, складываю руки на коленях и застываю, пока Петровский вынесет вердикт.

Он бегло изучает мои выкладки, не вносит корректив и удовлетворенно крякает.

– Согласен с предложенным лечением. Хорошо, Эва Владимировна. Я бы даже сказал – отлично.

– Можно просто Эва.

– Будешь чаю, Эва?

– С удовольствием.

Соглашаюсь без тени сомнений. Я не спешу возвращаться туда, где меня, скорее всего, ждет очередной виток противостояния с Тимофеевой, поэтому нарочно тяну время. Смотрю, как Алексей Романович разливает ароматный травяной напиток по кружкам, делаю маленький аккуратный глоток и расслабляюсь.

В компании главного врача я чувствую себя, на удивление, комфортно. Правда, наша беседа затрагивает не только рабочие темы.

– Эва, я вот что хотел с тобой обсудить.

– …?

– Мне тут пожаловались на то, что ты вместо того, чтобы выполнять свои служебные обязанности, флиртуешь с пациентами.

Погашенный, гнев снова просыпается и поднимается со дна души. Обида пропитывает непрошеным ядом каждую клеточку тела. И я выцарапываю из себя поспешное, приправленное нескрываемым недовольством.

– Это откровенная ложь.

– Ой ли?

– Тарасов, действительно, оказывает мне знаки внимания. Но я его не поощряю. Если сомневаетесь в моем профессионализме, передайте его кому-нибудь другому, – я предпринимаю попытку спихнуть настойчивого футболиста, но Петровский не ведется на мои нехитрые манипуляции.

– Нет уж, веди. Эва, как у специалиста, у меня нет к тебе нареканий. Но совет тебе дам, если не сочтешь за грубость.

– Не сочту.

– Остерегайся Тимофееву. Бергер высоко ее ценит и частенько прислушивается к ее мнению.

Слова между нами падают, словно булыжники, и проясняют картину происходящего. Вот почему Надежда ведет себя слишком вызывающе, на грани фола – у нее просто есть высокопоставленная «крыша».

– Стучит, значит. Поняла вас, спасибо, – наверное, мой ответ кажется враждебным, потому