Развод со зверем. Он не отпустит - Анна Григорьевна Владимирова

— Вот оно что, — усмехнулся я.

— Я виновата, Север.…

— Не надо.

— Я рисковала, занимаясь такими делами, не заботясь о тебе….

— Замолчи, — приказал я, повысив голос, но тут же повторил тише: — замолчи….

Она повернулась ко мне, и…. я даже не знаю, как это вышло и какой в этом был смысл, только я с таким голодом рванулся к ней, что ничто не смогло бы меня остановить. Я будто не держал ее в руках вечность, и ее близость была нужна как воздух. Показалось, что ей — тоже. Алёна вцепилась в мои плечи, скользнула к шее и впилась ноготками в кожу. От ее царапин по телу покатилось тепло. Такое нужное, согревающее…. Понимание, что зверю нужно было подтверждение того, что его женщина — всё ещё его, мелькнуло мыслью и потонуло в костре эмоций. Я стремился спалить в нем все — боль, страх, разочарование и обреченность.

Может, получится? Может, мы справимся?...

Хорошо, что она убрала тарелки минутой ранее, потому что я раздел её тут же на столе — содрал с нее домашний костюм, пропахший следственным отделением, белье, и оставил голой…. На какой-то момент голову затуманило от осознания власти над ней. Как и прежде. Такой женщиной, как Алёна, хотелось обладать. Она — не послушная домашняя зайка, она — волчица. Непокорная, своенравная и полная отчаянного сопротивления. Я виноват не только в том, что не спросил ее согласия. Я подчинял ее каждую ночь, прикрываясь попыткой спасти собственный рассудок и оправдывая себя этим. А она ждала все это время, что я просто шагну ей навстречу и просто спрошу, как у неё дела….

Мы снова шли по тому же кругу, но я не мог остановиться. Алёна, будучи в полном раздрае, позволяла мне все, в том числе и любоваться ей в каждом вздохе. Я управлял её телом, трахал её сильно и жестко, едва соображая, что наказываю.…

Я снова спасал себя.…

Да, из нас двоих я — зверь, и могло показаться, что это — не такая уж и большая расплата. Ведь я её не убил.…

Я просто любил ее, как мог….

— Север.… — позвала Алёна, приподнимаясь со стола.

Я упирался руками с обеих сторон от её бёдер, свесив голову. Но когда наши взгляды встретились, сгреб ее в руки и понес в душ. Хотелось зажмуриться и не видеть ее, и под струями воды это было возможно. Меня рвало от противоречий. Я все никак не мог выпустить её из рук, но боялся смотреть, потому что действие укола кончалось.

В кровать я отнес ее тоже на руках.

— Попробуй поспать, — попросил хрипло и укрыл ее одеялом.

Она только вздохнула и прикрыла глаза, а я поднялся и направился в кухню. Мне нужно было занять руки, мысли, привести себя в порядок и…. сделать новый укол.

В семь утра я огляделся в идеально убранной кухне и вернулся в спальню. Алёна спала. Она лежала также, как я её оставил, и стоило труда оторвать от нее взгляд. Не хотелось её оставлять здесь одну. Но, о чём можно говорить, если я думаю и живу от укола к уколу?

Но это ведь не навсегда? Я обязан это принять и справиться со зверем.

По столу уже поползли рассветные лучи, и белый лист записки показался ярким пятном в мрачной кухне, заполненной тишиной.

«Если ты ещё не передумала насчет нас, дай мне знать. Я хочу все исправить».

Наверное, мне нужно было увидеть, как хрупки мои надежды на счастье. Как легко их сгрести и смять.… Когда в венах — транквилизатор, и тьма, кажется, отступила, может показаться, что все поправимо.

Я выбросил записку в мусор, оделся и вышел из квартиры.

31

— Что ты ешь? Эклеры? — заглянул Тимшесович через моё плечо и зевнул. — Можно спереть у тебя один?

— Можно, — машинально ответил я, пялясь на руки.

Дрожали, чёрт бы их побрал. Никогда не дрожали, а сегодня….

— Ты смотрел карту уже? Что там по ночной динамике? — поинтересовался он, со вздохом усаживаясь рядом.

Я же сгреб чашку и направился к окну.

— Нормально всё. Ухудшений нет. Можно оперировать.

— У тебя всё нормально? Как жена твоя?

— Нормально.

— Тут слухи пошли, что ты был на грани развода.…

Я молчал.

— Прости, Север Станиславович, что лезу не в своё дело, но ты — железобетонный мужик, — вздохнул он. — Я таких не видел. И ничто тебя не расшатывает. Ни похороны, ни развод…

— Расшатывает. — Я помолчал, прежде чем продолжил: — Я бы не хотел сегодня оперировать.

Он замер с эклером, не донеся его до рта.

— Что? — просипел. — Что случилось? Почему?...

Я тяжело вздохнул, щурясь на вид парковки под окном.

— Руки дрожат. — Собственный голос показался чужим.

— Пил что-ли вчера?

Идиотский вопрос.

— Нет.

— Так, Север, — он поднялся и направился ко мне, — ты это брось! Операция уже назначена. Без нее пациенту точно светит могила, а я обещал родственникам.… и всё готово уже, обследование провели… Только с тобой у него есть шанс. — Тимшесович сделала паузу, заглядывая мне в лицо. — Варианта отменить нет. Хочешь, возьмешь отпуск сразу с завтрашнего дня?

— Амар….

— Я обещал Министру, — перебил он. — Пациент — его отец.

— Зачем ты мне это говоришь? — Я прикрыл глаза.

Разболелась голова.

Какая мне разница, чей он родственник? В операционной никакие родственные связи никому не помогают.

— Затем, что ты вчера согласился. Давай будем нести ответственность за принятые решения. Эта операция — венец твоей карьеры. Если все будет хорошо, а все будет…

— Я понял, — раздраженно перебил его я и направился к раковине.

— Север, ты — профи, — примирительно бросил он мне в спину, — ты справишься!

Только я не справился.

Той ночью я пересматривал запись операции раз за разом несколько часов кряду, и каждый — видел едва уловимое вздрагивание руки, незаметное человеческому глазу. После него операция продолжалась по плану, но именно это, возможно, привёло к падению жизненных показателей на пятьдесят четвертой минуте.… А, вскоре, и к летальному исходу пациента.

Уверен ли я в своей вине?

Нет.

Но я уверен в том, что мне нельзя было проводить эту операцию.

*****

Когда