Детка. Вы мне не нужны - Зоя Берг

До конца дня я его не вижу. Обедать выхожу одна. Есть не то, чтобы хочется. Но тело надо кормить. Потом сижу у себя. Работаю. Иногда слышу - голос и шаги по коридору. Но каждый раз он проходит мимо моей двери. Быстро, не останавливаясь.

Хризантемы стоят на столе. Белые. Красивые. Просто цветы. Они ни в чем не виноваты. Их срезали, чтобы они кого-нибудь порадовали.

«Вот и пусть стоят – радуют!».

«Маруся. Он расстроился».

Даже если и так - что это значит? Он расстроился, потому что… потому что - что? Потому что я сотрудник и он не хочет сложностей? Потому что ему неприятно, что я как-то общаюсь с отцом моего ребенка? Потому что…

«Ты знаешь почему».

Он думал про нас. И он сказал, что Лешка даже хуже, чем он себе представлял. А теперь у меня стоит букет от этого человека. Человека, который предал, бросил, унизил, сломал мою карьеру. Рус помог, а ты – ты «дала шанс» тому, от кого он тебя защищал.

«Но я же не давала шанса!!».

Я вскакиваю. Хочу взять букет и швырнуть в угол комнаты.

"Успокойся".

Ладно. Делаю глубокий вдох и выдох. А потом быстрым шагом выхожу из кабинета. Пятнадцать шагов. Его голос слышен. Замираю. Нет – один. По телефону разговаривает. Жду. Голос стихает. Поднимаю руку, стучу, открываю дверь и влетаю в кабинет. Поднимает на меня глаза.

- Нам надо поговорить!

- О чем?

- Ты знаешь.

- Да? – приподнимает бровь.

- Да, - отрезаю. А потом закрываю за собой дверь, подхожу к его столу и усаживаюсь в кресло напротив.

- Ну? – на лице появляется ухмылочка. – Говори.

«Ну сейчас я тебе все выскажу Руслан Андреевич!».

Глава 26

- Цветы прислал Алексей, - начинаю я. - На случай если ты не понял.

- Понял.

- Я хочу объяснить…

- Не надо.

- Рус.

- Маруся, - глаза сужаются. - Не надо объяснять. Это твое дело.

- Тогда почему ты стоял у окна со сжатыми кулаками?

Хмурится. Потом откидывается на спинку кресла.

- Я не стоял со сжатыми кулаками.

- Рус. Я видела.

- Это твое дело, - повторяет он буквально по слогам.

- Ты не понимаешь! – вскидываюсь.

«Как же он меня бесит этим своим спокойствием».

- То есть, - продолжаю уже тише, - Мне важно чтобы ты понял. Он отец. Я написала ему, что он может помогать... Это ведь… правильно. Для ребенка правильно.

- А ну тогда, конечно. Раз ты ему написала...

«Издевается или правда понял?».

- Я была у мамы, - начинаю зачем-то объяснять. – Мы поговорили. И я написала. Ночью уже, когда спать ложилась.

- Ночью, - повторяет. И голос уже не просто тихий сдержанный. В голосе холод. Ледяной шторм.

Я сглатываю.

«Не понял».

- Ты поговорила с мамой и решила дать ему шанс, - цедит.

- Я решила дать ему возможность помогать. Это разные вещи!

- Ты дура.

Вот так просто. Раз и все: ты – дура. Чувствую, что как внутри растет не просто злость, а самая настоящая ярость .

- Это ты уже давно сказал, - шиплю. - Помнишь? «Все бабы дуры». Я даже записала, чтобы не забыть.

Он откашливается.

«Проняло, да?».

- Этот человек, - теперь голос усталый, сухой, - тебе изменял, бросил беременную, организовал твое увольнение… я ничего не забыл?

- Да, - бормочу, - он сволочь. Но он отец. Это факт. Я не могу его отменить.

- Никто не отменяет факт, - качает головой. - Но между «он может помогать» и «я по ночам с ним переписываюсь и принимаю цветы в офис» - есть разница.

- Я не переписывалась! И не просила его присылать цветы! – вскидываюсь.

- Но ты их приняла.

- Это просто цветы. Они красивые.

- Маруся, - он наклоняется вперед. Кладет руки на стол. - Ты же умный человек.

- То есть не дура?

Сопит.

- Мой ребенок, - откидываюсь в кресле, - вырастет. И спросит «а где папа». И я должна буду что-то ему ответить. И я решила… что я могу рассмотреть возможность, в которой Алексей будет иметь право участвовать в его жизни.

- Ты… правда не понимаешь, - рычит, - ты же просто заменяешь злость на великодушие.

- Чего?

- Он тебя обидел. Ты имеешь право злиться. Но он же теперь такой бедненький и несчастненький, да? И тебе стало неудобно. Не то, чтобы захотелось его пожалеть. Но и злиться вроде как уже некрасиво. И ты решила, что будешь вести себя как взрослая и великодушная женщина…

Я молчу.

- А на самом деле, - продолжает он, - ты просто не знаешь, как злиться правильно. Поэтому конвертируешь в великодушие.

- Это называется психоанализ?

- Это называется - я тебя знаю.

- Ты меня не знаешь! – уже почти ору.

- Маруся.

- Что - Маруся! Несколько свиданий сто лет назад и пара недель сейчас. Это не называется «знаю»!

- Ну хорошо, - кивает. – Пусть так. Тогда объясни - зачем ты это делаешь?

- Что - это?

- Идешь к нему. После всего что он сделал.

- Я не иду к нему! - вскакиваю. Мне надо встать, сидеть уже невозможно. - Я написала ему одно сообщение. Что он может помогать. Это взрослое решение. Правильное решение. И то что тебе это не нравится…

- Взрослое решение, - перебивает, - это когда ты сама хочешь. А не когда мама сказала, что ребенку нужен отец, и ты ночью не спишь и пишешь сообщения.

«Он что – разговаривал с моей мамой?».

«Бред!».

- Моя мама ни при чем.

- Маруся, - вздыхает, - я знаю, как это работает.

- Послушай, - я сажусь обратно. – Может быть ты в чем-то и прав. Но… Ты не знаешь... не знаешь каково это - быть беременной одной. Каково это думать - а на что я его буду содержать, а что я скажу ребенку, когда он спросит. Ты не знаешь, - шепчу.

- Нет, - соглашается он. - Не знаю.

- Тогда не говори мне что правильно!

Он смотрит на меня - спокойно, внимательно. Без осуждения. Это хуже осуждения - когда смотрят вот так, как будто видят что-то что ты сама не видишь.

- Хорошо, -