Больше не подруги - Энни Кэтрин

– Они сказали, что не хотели, чтобы я чувствовала себя иной. Но дело-то в том, что я уже чувствовала себя иной, просто не знала почему. Они хотели уберечь меня от душевной боли.

– Ты знаешь своих биологических родителей?

– Нет. – Я смотрю на часы в надежде, что стрелки перескочат вперед. Я тру глаза. Не хочу больше об этом говорить. Лучше уж обсудить старость и отсутствие друзей.

Должно быть, доктор Джози поняла, что мне некомфортно, и не стала давить.

– Фэллон, ты сказала, что твои подруги исключили тебя из компании и из-за этого тебе больно, ты чувствуешь себя непонятой. Как думаешь, может ли та боль, что глубоко сидит в тебе с тех пор, как ты узнала, что тебя удочерили, быть причиной тому, что ты хочешь сохранить дружбу сейчас, в зрелом возрасте? Есть ли такая вероятность, что ты боишься остаться одна?

Шерлок Холмс блестяще раскрыл дело.

Глава 16

Я стою в кладовке и держу письмо так, словно это бомба, готовая взорваться. Во рту будто бы вата. Не знаю, стоит ли выходить с ними на связь. То, что я узнаю, может разнести все, во что я верила, в пух и прах. Может, это и не проблема – все самое худшее я уже представила. Я вспоминаю, как нашла письмо впервые, какой отпечаток это на мне оставило.

– Объясните мне это, – я демонстрирую письмо с подписью «Центр усыновления и опеки». Я нашла его среди страниц одной из классических книг мамы, которые она держит в винтажном сундуке. Я искала хорошее классическое произведение, а оказалась в книге ужасов.

Мама и папа сидят напротив меня с лицами, ничего не выражающими, будто всю личность из них вытянули пылесосом.

Папа вытирает лоб платком, мама хлопает его по коленке. Стоит оглушительная тишина, по рукам бегут мурашки. Ситуация пугающе напоминает ту, в которой они сообщили мне, что бабушка Роза умерла.

Голова кружится. Между нами висит тяжелая тишина.

– Что это? – спрашиваю я. Мой пульс учащается. Я читаю письмо: – «Девочка родилась второго июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года в больнице Holy Cross в Чикаго, штат Иллинойс. Вес: шесть фунтов и две унции, рост: двадцать дюймов[20]. Биологическая мать: ирландских, французских и немецких корней». – Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.

– Ты же знаешь, как сильно мы тебя любим, правда? – Мамин взгляд встречается с моим.

По позвоночнику пробегает дрожь.

Мама подается вперед:

– Нет способа сказать это помягче… – Она делает глубокий вдох. – Фэллон, мы удочерили тебя, когда ты была малышкой.

Секунду висит оглушительная тишина, потом я выдыхаю: кислород выходит из моих легких, как из спущенной шины. Я так и подумала, но эти слова, произнесенные ею, все равно поразили меня. С таким же успехом мама могла сказать, что они уронили меня в детстве: это объяснило бы стук и звон, грохочущие сейчас в моей голове.

Слова «мы удочерили тебя» крутятся в мозгу, словно рев сирены.

Я не отвечаю, потому что меня парализовало, и мама продолжает:

– Мы всегда любили тебя так, словно это мы создали тебя. Ты должна это понять.

– Нет, – я мотаю головой. – Это неправда.

Это неправда, как и то, что Элвис на самом деле не умер.

– Это правда, Фэллон, – наконец говорит папа и тянется ко мне. Я отстраняюсь. Этого не может быть.

– Не надо меня трогать, – повышаю я голос. Дым почти что валит у меня из ушей.

Папа усаживается обратно на диван.

– Почему вы раньше мне не сказали? Почему я сначала нахожу вот это? – Я машу листком в воздухе и бросаю его на колени маме. Мне так больно, словами не описать.

Я пытаюсь в точности воспроизвести, что они мне сказали, но воспоминания потерялись и теперь прячутся в самых потаенных уголках моего мозга, где-то рядом с химическими формулами.

– Это от органов опеки. – Мама подталкивает листок ко мне. – Тебе восемнадцать, а это значит, что ты можешь связаться с ними и запросить информацию.

Я отпрянула от бумаги, словно она пропитана ядом. Я смаргиваю слезы, выжидаю секунду и беру листок. Одна слезинка все-таки падает на бумагу и размывает чернила.

Сейчас я смотрю на письмо, и воспоминание о том дне ускользает от меня. Я решила не звонить органам опеки, но увезла письмо с собой в колледж на случай, если наберусь храбрости. О нем знают только Макс и Эйвери. Они оба сказали, что я пойму, когда буду готова, и если я никогда не буду готова, это тоже нормально. Я думала, я потеряла письмо, но нет, вот оно.

После сессии с доктором Джози, в ходе которой мы выяснили, что я боюсь остаться одна, я решила, что время настало. От одной мысли руки дрожат. Надо с кем-то поговорить. Я звоню Эйвери.

– Эйвери… – Ее имя застревает у меня в горле.

– Фэллон, что случилось?

– Я нашла письмо, – выдавливаю я.

– Какое письмо?

До меня доходит, что Эйвери не читает мои мысли.

– От органов опеки. Не знаю, что делать. Столько времени прошло.

– Чего ты боишься?

– Правды о том, почему они от меня отказались.

– А ты не думала, что это знание может помочь тебе обрести внутренний покой?

– Говоришь совсем как мой психолог.

– Я поддержу тебя в любом случае, ты же это знаешь?

– Да.

Какое-то время мы молчим. Мне кажется, будто я цепляюсь за деревянную доску посреди океана, пока вокруг меня кружат акулы. Я жду, пока меня спасут.

– Фэллон, ты тут?

– Тут.

– Я буду на телефоне столько, сколько ты захочешь.

– Спасибо. Для меня это очень важно.

Я знаю, что хочу сделать первым делом.

Глава 17

Я переливаю ром из трехунциевой[21] бутылки себе в газировку. Полноватая женщина шестидесяти лет с плотными кудряшками, что сидит рядом со мной, громко вздыхает. Слушайте, дамочка, я могла бы быть орущим ребенком, что пинает ваше кресло, но нет же, так что радуйтесь. Мне нужно расслабиться. Полеты меня нервируют. Я массирую виски – голову разрывает пульсирующая боль. Я принимаю две таблетки ибупрофена и запиваю их своим коктейлем. Дама рядом со мной снова вздыхает. Серьезно? Так и будешь весь полет вздыхать? Она наклоняется и вытирает несуществующую потертость со своих безупречных балеток Gucci.

Я делаю еще глоток, закрываю глаза, вставляю в уши наушники и откидываю голову на спинку кресла. Когда я закончила разговаривать с Эйвери, то позвонила маме, чтобы спросить, можно