Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Других версий нет. Я единственный в своем роде, – улыбаюсь, всё равно она не видит. – Единственный и неповторимый, – без лишней скромности сообщаю чуть громче шепота и перекидываю пальто через руку.

Морошка разворачивается и улыбается мягко, по-кошачьи лениво.

Уж лучше бы она оставалась в пальто или пришла в парандже. Она не в джинсах, как обычно, а в облегающем чёрном платье чуть выше колен, и капроновые чёрные колготки на стройных ногах нокаутируют без единого удара.

Разувшись, Женя, как кошка, плавно передвигается в сторону ванной, а я не слышно выдыхаю, пока она меня не видит.

Вот это я влип… . Она пантера на охоте – осторожная и хищная, а я жалкий кролик, мальчик-зайчик в галстуке.

Вау.

***

Отцовские байки про службу в армии веселят не хуже скетчей камеди-клаба. Даже отцу Морошки до меня нет никакого интереса. Он громко и искренне смеётся, что, кажется, давно ждал момента, когда сможет вот так в непринуждённой обстановке вынуть кол из задницы и просто расслабиться.

Только Кир с силу возраста не догоняет, что к чему и нелепо гогочет за компанию.

Женька сидит напротив меня и когда ловлю еë взгляд, она свой не отводит, типа не стесняется – смотрит на меня внимательно и с неподдельным интересом. Ест при этом аккуратно, прям леди из высшего общества. Я же, иногда тушуюсь и, то и дело, роняю изо рта крошки чего-нибудь: хлеба, сыра или колбасы.

– Крошусь от твоей красоты, – оправдываюсь, когда замечает.

– А я думала у тебя просто рот дырявый.

Морошка натянуто улыбается в ответ и делает глоток апельсинового сока. Она деловито промокает губы бумажной салфеткой и, подоткнув еë за тарелку, отвлекается на брата. Кир, не дождавшись внимания взрослых, просит Женьку расчленить ему запечённое куриное филе.

Может тоже попросить? Усмехаюсь в уме.

Она с Киром сюсюкает, скрипит ножом по тарелке и делает вид, что я ей безразличен. Играет в «нетакусю». Я эти женские штучки считываю, как ртутный градусник температуру. Мгновенно.

Заметив, что я не прекращаю пялиться на неё, Морошка оставляет в покое приборы и замирает, её бровь изгибается в немом вопросе.

Смотрим друг на друга не отрываясь, долго и внимательно. О чём молчим, я не знаю, но чётко слышу, как между нами начинают гудеть провода. Но звонкий дзинь батиной вилки о рюмку размыкает невидимую нить и наступает тишина. Отец встаёт и поднимает рюмку, взглядом проверяя у всех ли налито. Просит нас с Морошкой начислить себе ещё сок, раз крепче ничего нельзя.

– Отлично сидим, друзья, – тяжело вздохнув, начинает отец, – но я, как обычно, хочу почтить память своего товарища, друга, спасшего мне жизнь.

Глухой звук двигающихся от стола стульев сбивает тишину. Все встают и мы с Морошкой тоже, взяв свои бокалы с апельсиновым.

– За Барсукова Владимира Николаевича. За героя. Не чокаясь.

Подумав о чём-то своём, отец выпивает, и занюхивает тыльной стороной кисти руки.

Его до сих пор мучает совесть. И пусть Барсук думает, что у меня в семье всё просто на раз два, но он никогда не узнает, через что нам с мамой тоже пришлось пройти. Срывы отца в его послевоенный синдром, бессонница – знатно потрепали беременной Киром маме нервы. Чувство вины за смерть друга отец заливал вином, а потом, когда дали нам квартиру первым, потому что Кир был на подходе, бате пришлось спрятать свою гордость и честь подальше, взять ответственность за свою семью, и себя взять в руки. Так и живём. Но я безмерно благодарен отцу Барсука, что он спас моему старику жизнь.

Один бы я вряд ли вывез. А Барсук он… он не Барсук, а прям Феникс, мать его, какой-то.

Уважаю. Честно.

Наверное, если бы дружили до сих пор, то мы, вдвоём… не знаю… точно изменили бы мир, замутили бы бизнес и стали богатыми.

Иногда ненависть – отличная мотивация, чтобы жить.

Живи, Барсучара!

Владимира Николаевича почтили минутой молчания, а после всё стало, как и прежде. Кир прикопался к Женьке, просит поиграть с ним в бродилку, и под одобрение наших родоков, он тянет Морошку в комнату.

Со скрипом вспоминаю, что бродилку вместе с бардаком я запихнул в шкаф. Если срочно не предложить альтернативу – катастрофический позор неминуем.

Подрываюсь с места и прямиком за ними.

– Сегодня ты совсем не разговорчив, – заметив, что я иду за спиной, Женя оборачивается.

– Боюсь при твоём отце ляпнуть глупость. В классике, знаешь, отжиматься неудобно.

Женя на это хихикает.

– Кир, может, не в бродилку, а во что-то другое? В Мавзолей, например. Мы с Женей будем два Ленина, а ты охранником – стоять за дверью и взрослых не впускать.

Ржу, представив эту картину, а сам вспоминаю, что-где лежит, чтобы меньше позориться.

– Вы спать будете, а я лаботать?

Кирюху мой расклад не устраивает, а Женю очень веселит.

Подойдя к стеллажу с моими наградами, Морошка разглядывает надписи на кубках и медалях.

– Ого! Круто!

– Кия, – подражая мне, Кирюха выписывает ногами и руками подобие ударов.

Усмехаюсь над его выкрутасами и подхожу к Морошке ближе.

– Барсук тебе свои не показывал?

– Нет. Кроме кубиков пресса, других достижений я не видела.

Нифига се! Ещё так буднично говорит.

– Хочешь свои покажу, – хрюкаю и вытягиваю рубашку из брюк, – могу даже дать потрогать.

– Иванов, ты дурак? Что ты делаешь?

– Да я пошутил, – усмехаюсь. – Видела бы ты своё испуганное лицо.

– Иванов…. – протягивает Женька и краснеет, складывая руки на груди.

– Дулак! Лëша дулак! – подхватывает Кир.

Ну, всё. Поздравляю. Теперь малого не заткнуть. Носится по комнате, как поломанный. Приходится влепить ему подзатыльник, чтобы успокоить.

Я думал, Кир разревëтся, как обычно, и побежит стучать, но он лишь обиженно выпячивает нижнюю губу и смотрит на меня, как на врага народа, стесняется реветь при Женьке. Моя школа – нефиг при девчонках показывать слабость.

– Сами иглайте! Я буду мультики смотлеть.

Он театрально закатывает глаза и, нарочно топая, выходит из комнаты.

– Ну всё, пошёл стучать, – вздыхаю, глядя на Женьку.

– Ты заслужил. Детей бить нехорошо.

– А ты, как тётя Таня? Своих детей нет, но раздаëшь советы. Это был обычный воспитательный подзатыльник – даже на статью не тянет.

Падаю на сложенный диван, приглашаю