Бернаут. Второй раунд - Виктория Юрьевна Побединская

Бланж совершенно ровным тоном произнес:

– Миллион долларов за первое место. Пятьсот тысяч за второе.

В повисшей тишине моя мать подавилась соком. Джеффу пришлось постучать ее по спине. И разговор на эту тему затух сам собой.

Чуть позже ужин плавно перетек в настольные игры, что окончательно привело меня в замешательство: раньше мы никогда ни во что не играли. Но сейчас девчонки, втянув в это развлечение отца и Реми, писали друг другу записки с заданиями, и это было очень похоже на популярную в моем детстве забаву.

Беланже со всеми старался поддерживать легкий разговор. Со всеми, кроме меня. На меня он лишь изредка бросал случайные взгляды, но я не поворачивалась в его сторону, хотя ощущала их почти физически. Было в них что-то тяжелое, грустное, бесконечно тоскливое, несмотря на то что он умело это прятал.

– Ты пишешь двумя руками по очереди? – вдруг воскликнула Ким, ткнув в его сторону кончиком ручки.

Облокотившись на холодильник, я молча наблюдала.

– Что? – Он поднял взгляд. – А, это. Да, со школы.

– Ты амбидекстр?

Он улыбнулся:

– Скорее, недодекстр. Потому что по итогу не пишу нормально ни правой, ни левой рукой.

Это правда. Его почерк было почти невозможно разобрать. Я еще из анкет помнила. А если он еще и менял руки в процессе, тот и вовсе становился похож на наскальные рисунки.

– Круто! А еще у тебя акцент.

– Что, сильно заметно?

Ким улыбнулась, покивав:

– Вообще-то да.

И Бланж, поморщившись, протянул:

– Но он ведь не так ужасен, как все говорят, верно?

Я улыбнулась, глядя на них со стороны. Умел же этот парень произвести впечатление. В нем промелькнул тот самый Бланж, которого я когда-то знала.

– Нет, он милый, – разулыбалась Кими.

– Не флиртуй с парнем Джеки. – Джо толкнула ее локтем.

– Я и не флиртую.

– Как же.

Джефф снисходительно закатил глаза.

– Джеки, прости, – обернулся он ко мне. Бланж повернулся следом, поймав меня взглядом. Как будто хотел что-то сказать, но не мог.

– Ой, Джеки! – выкрикнула Джо. – А расскажи, как вы познакомились!

– Это долгая история…

– А я бы тоже послушала. – Мама встала рядом.

– Да все скучно и банально. – Я отмахнулась и принялась теребить зажатую в руках салфетку. – Увидела его возле работы полтора года назад и влюбилась.

– Ты не рассказывала, – вмешалась мама.

Я взглянула на Реми. Он слушал так внимательно, как будто сам хотел услышать все из первых уст.

– Да нечего было рассказывать. Я сразу поняла, что ловить там нечего, и любовь прошла. Осталась только коммерция. – Все засмеялись, считая это хорошей шуткой. Все, кроме Реми. Потому что только его лицо так и оставалось серьезным. – Если вы не против, я закончу с посудой. Завтра нас ждет тяжелый день.

Повесив салфетку на спинку стула, я сбежала в кухню. Несмотря на то что слова мои были ложью, внутри ныло и скреблось понимание, что я правда влюбилась в него. А еще все это будило целый вихрь тех самых дурацких книжных бабочек. Я обняла себя двумя руками, чувствуя, как нервно крутит живот от ударов по нему их крыльев, и тихо произнесла:

– Сегодня вы можете быть спокойны. Он об этом никогда не узнает. Наша легенда – хорошее прикрытие. – А потом выдохнула и, плюхнувшись на стул, подперла рукой голову. Впрочем, побыть в одиночестве мне все равно не удалось: следом пришла мать.

– Теперь ясно, почему ты за него так быстро выскочила.

– Что? – Я опешила.

– Парень, как оказалось-то, фантастически богат, – ухмыльнулась она, ставя в раковину составленные стопкой тарелки.

– По-твоему, это всё, что меня интересует?

Она включила воду и принялась их ополаскивать перед тем, как засунуть в посудомойку.

– По-моему, это всё, что интересует всех, – явно сделав акцент на последних словах, ответила она.

– Все – не ты, мама.

Я нахмурилась. Сначала решила с ней поспорить, а потом вдруг поймала себя на мысли: «А с какой стати я вообще оправдываюсь?» Всю свою жизнь я только и делаю это. За то, что не такая, как все, за то, что родилась, за то, что живу, дышу и мешаюсь под ногами.

– Знаешь ли ты вообще, что такое безусловная любовь?

– Какая-то ерунда, что придумали священники в церкви, Джекс, – махнув рукой, ответила она. – Ее не существует. Женщина не умеет любить без условий. Это в ее природе не заложено.

– И за что же ты полюбила Джеффа тогда? Чем он тебя покорил, кроме стриженого газона и того, что, в отличие от тебя, явно знает, что такое настоящий семейный ужин?

Я видела, что она поймала мою шпильку, но не отреагировала на нее.

– С чего ты взяла, что я его люблю? – ответила она совершенно серьезно.

Я аж растерялась:

– Но как же? А свадьба? Завтра ведь…

Она вытерла руки, подошла ко мне и погладила меня по щеке. И я невольно прикрыла глаза в ответ на материнскую ласку, так редко достававшуюся мне с детства.

– Джеки, Джеки, какая же ты еще наивная дурочка.

– Наверное. Потому что я продолжаю верить, что в мире бывает иначе.

– Не делай как я. И не повторяй моих ошибок. Когда женщина позволяет себя любить – это самая лучшая из позиций. К тому же разве Джефф не чудо?

– Он милый, – машинально пробормотала я. – Но как ты можешь не любить его?

Она снисходительно улыбнулась:

– Так живет бо́льшая часть взрослых людей, моя дорогая.

Нет, это какой-то бред.

– Тогда любила ли ты когда-нибудь кого-то вообще?

Она приподняла брови.

И в этот момент я почему-то подумала, что она ответит: «Конечно. Тебя». Потому что как раз именно такая любовь – без условий – должна быть у каждой матери к своему ребенку. И неважно, кто его отец. Но она ответила:

– Увы, было однажды. И как видишь, ничем хорошим это не закончилось. – А потом, покрутив мой выбившийся из прически локон, добавила: – Да, и сделай завтра что-нибудь со своими волосами, а то ты всем позади сидящим полсцены будешь загораживать.

Мама ушла, а я еще долго сидела на кухне, слушая смех девчонок, замечания матери, бас Джеффа и стук фишек настольных игр из гостиной. И думала: может, я и правда такая дура?

Может, позволять любить себя – и есть самая правильная из позиций?

Но чем дольше я думала об этом, тем сильнее расстраивалась.

Когда вечером Бланж вернулся в нашу с ним комнату, я сделала вид, что сплю. Закрыла глаза и отвернулась, не желая больше разговаривать. Он возился еще минут двадцать. В конце концов выключил свет и тоже устроился на своей половине