Соль и тайны морской бездны - Эбби-Линн Норр

Вскоре вся компания уже карабкалась и пробиралась по завалу вслед за мной. По мере продвижения вперед перед нами открывался все лучший вид на Атлантиду. С этой точки казалось, что она простирается до бесконечности, а не заточена в небольшой круглой котловине среди обширной пустоши. На севере на горизонте виднелась темная линия – что-то неровное и нечеткое. То были горы, упомянутые Платоном в его описании. Веками всем охотникам за сокровищами и археологам приходилось руководствоваться сведениями об Атлантиде, изложенными в диалогах «Критий» и «Тимей». Структура Ришат точно подходила под описанный в них древний город, только произведения считались образчиками художественного вымысла. Однако город был здесь, лежал под моими ногами.

Следуя за ощущением тепла, о котором я не стала ничего никому сообщать, чтобы не встревожить маму, мы постепенно пересекали Атлантиду по прямой в направлении белых развалин.

Шедшего рядом со мной, но потом отставшего и примкнувшего к Нике и Петре Эмуна сменил Антони. До меня доносился тихий разговор этой троицы. Мама с Йозефом шли еще медленнее, поскольку Йозеф останавливался, чтобы фотографировать и делать заметки в маленьком блокноте, который всегда держал в нагрудном кармане.

– Ты будто знаешь, куда идешь, – прокомментировал Антони, взобравшись на тот же валун, на котором стояла я, и теперь смотрел на лежащую перед нами небольшую впадину.

Солнце скрылось за толстой пеленой облаков, и мое внимание привлекло едва заметное свечение, исходящее из-за груды поваленных колонн. Все они были толстые, белые и опасно наклоненные. Но даже издалека можно было разобрать потускневшие надписи на их вершинах. Облака ушли, и солнце появилось вновь. Слабого свечения уже не было видно из-за яркого света. Но я была уверена, что видела его, каким бы тусклым оно ни было.

– Знаю. – Я схватила Антони за руку, стиснула ее и указала на развалины храма. – Мы идем туда.

Мы спрыгнули с валуна и решили идти по узкой канавке между завалами красных кирпичей. Добравшись до руин храма первыми, мы с Антони дожидались остальных. Солнце сияло очень ярко, поэтому свечения видно не было. Но если я вставала в проем под треножник, образованный повалившимися друг на друга колоннами, и позволяла глазам привыкнуть, то видела, что оно там. Кто-то будто зажег внутри храма свечу с голубым пламенем.

– Только не говори мне, что нам придется зайти туда, – сказал Йозеф, когда они с мамой подошли к нам. – Ты ведь поэтому и принюхиваешься к той дыре? Думаешь, камень в храме?

– Он очень подходит под описание, которое дала нам Луси. – Антони бросил на меня встревоженный взгляд, но ничего не сказал о том, что я решительно шла прямо туда. – Там есть даже голубые прожилки, просто их не видно, пока не сотрешь пыль.

– Ладно, чего мы ждем? – спросила Нике. – Не такой уж он большой. Давайте посмотрим, что внутри.

Никто не высказал вслух того, что – я не сомневалась – было у всех на уме: а если вся эта конструкция на нас рухнет? Сможет Петра сделать так, чтобы нас не раздавило? Я посмотрела на лицо Euroklydon – единственное вообще ничем не закрытое лицо. Ее, казалось, вообще не тревожило то, что нам предстоит зайти внутрь древнего источника опасности. От этого мне стало чуточку легче.

– Я пойду первой, – сказала она и кивнула мне, скользнув мимо. Пригнула голову, и нырнула в низкое треугольное отверстие.

Следующей пошла я, затем Антони и все остальные.

– Ой! – воскликнула Петра где-то впереди, пока мои глаза еще не привыкли к темноте. – Тут откуда-то пробивается свет.

– Трещины в потолке, то есть… в крыше? – рискнул предположить идущий позади Йозеф.

– Нет, он снизу, не сверху.

– Это самоцвет, – ответила я.

Это утверждение было встречено гробовой тишиной. Первой опомнилась мама.

– Ты уверена, Тарга?

– Это голубое свечение, если что, – дополнительно сообщила Петра и пошла дальше. Она двигалась впереди, и ее темный силуэт слабо очерчивался бирюзовым светом.

– Похоже, это правда, – раздался голос Нике в тесном пространстве. Подошвы ботинок шаркали по камням, под ними хрустел вездесущий песок.

– Наши аквамарины не светятся, – запротестовала мама.

Кто-то в кого-то врезался, до меня донеслось извинение Йозефа и ответ Эмуна, что ничего страшного.

– Может, это потому, что они недостаточно крупные, – догадалась я, представляя себе столб внушительных размеров, из которого были вырезаны все камни. На рисунках столб опоясывало голубое кольцо. Но я решила, что это художественная интерпретация, не соответствующая действительности.

Петра двигалась вперед по постепенно сужающемуся проходу, который дальше уходил резко вниз.

– Кто-нибудь страдает клаустрофобией? – услышала я вопрос Эмуна.

Большинство нашей команды хором ответило «нет».

А потом Нике спросила:

– А ты не боишься замкнутого пространства?

Йозеф фальцетом ответил:

– Нет.

Все засмеялись от того, как он это пискнул, и напряжение немного ослабло.

Антони пропел вступительную песню из «Охотников за привидениями», низко и с сильным акцентом, что вызвало еще больший взрыв хохота. Эмун подхватил пение, и вместе они пели нам серенады, пока мы все дальше углублялись в недра храма. К ним присоединилась Петра с весьма недурным битбоксом.

Когда пение прекратилось, зазвучал высокий голос Нике:

– Я, видимо, много пропустила, пока спала. Никогда в жизни не слышала такой музыки.

– Ты себе и не представляешь, – засмеялась мама. – Йозеф еще заставит тебя посмотреть «Крестного отца», помяни мое слово.

– А что? Это классика кинематографа. К просмотру обязательно!

Пока мы брели в прорезаемой светом фонариков темноте, мое сознание погрузилось в состояние некоторой расслабленной задумчивости, в котором я лишь ощущала лицом постепенно нарастающее тепло и слушала болтовню товарищей. Поэтому, когда Петра внезапно остановилась, влетела прямо в нее.

– Извини, – сказала я.

– Ничего. Я просто не знаю точно, куда идти. Есть предложения?

Мы дошли до пересечения. Впереди лежала твердая каменная плита – громадный монолит. Справа чернел проход с выступающими камнями и неровными каменными плитами. Слева виднелось что-то напоминающее в темноте побитые ступени. Они куда-то спускались и снова поворачивали.

Петра выключила фонарик, и мы ждали, давая глазам привыкнуть к темноте.

Я почувствовала, откуда идет тепло, еще до того, как глаза смогли различить свечение.

– Налево, – сказала я. – Нам надо налево.

– Ты права. Я теперь вижу свет, – подтвердила Петра и устремилась вперед.

Ступени шли вниз, закручиваясь большой прямоугольной спиралью. После того, как мы десять минут куда-то медленно спускались в темноте, Эмун нервно откашлялся.

Петра исчезла за поворотом впереди, и до нас долетело пораженное «вот это да!».

После заключительного поворота я увидела то, что ее впечатлило. Мы очутились в длинном помещении с рядами колонн. Многие из них