Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Но соврать ей – значит отказаться. А я не хочу!

Не хочу её терять.

И если у меня есть хоть малейший шанс, хоть одна искра в её ко мне чувствах, я вырублю нахрен все деревья в округе, и разожгу такой пионерский, мать его, костер, чтобы грёбанное Солнце от зависти потухло.

Пишу в мессенджер.

Макс:

«Спокойной ночи, Джеки».

Сообщение доставлено, но не прочитано.

Глава 15. Иванов

Есть у меня одна дурацкая привычка – откладывать решение проблем на последний день, час, минуту. Особенно уроки. А теперь весь этот ком разгребаю с обеда. Надо исправить трояк по физике, который получил по самостоятельной работе. Я не дурак и не тупой, только эта физика… электромагнитные волны, протоны, электроны, физика атомного ядра. Физика женского тела – вот тема, в которой я шарю с закрытыми глазами. Да и с открытыми тоже.

У Морошки физика – на пять с плюсом. Как же между нами вчера фонило! Там и протоны, и электроны, а волны так вообще сплелись в замысловатую фенечку. Сразу понял, что эта девчонка ни разу не целовалась. Она краснеет по поводу и без, и от этого в груди разгораются давно потухшие угли.

Женька явно не как все. Она редкий и хрупкий цветок, касаться которого можно только в определенную фазу луны и в подходящих условиях. Но я пока не буду. Попробую другую тактику, выжидательную.

Невольно улыбаюсь, вспоминая испуганный взгляд её ярко-голубых глаз.

Прикол с поцелуем Барсука я оценил. Не сразу, конечно, а когда наступила стадия принятия, где-то часа в три – полчетвëртого ночи. Барсук, я уверен, помимо сотряса словил ещё и сердечный приступ от внезапно свалившегося на него счастья.

Ух, как я сильно разозлился! Стоя в лифте и глядя на то, как они милуются-целуются, я почувствовал себя огромным жуком, угодившим в тесную спичечную коробку. Ревность выбивала рёбра изнутри и, как стая разъяренных быков, разнесла в щепки моё безразличие. От нехватки воздуха хотелось орать. Я мог, конечно, выйти и оторваться на Барсуке, но сделать это – означает признать его победу. Поэтому я просто вернулся домой, закрылся в комнате и рьяно вбивал кулаки в диванную подушку. Сколько она натерпелась. И, выпустив пар, я завалился спать, не раздеваясь. Даже не вышел с гостями попрощаться. Притворившись мёртвым, долго не мог уснуть, пялился в потолок, прокручивая вечер: встречу, аромат, её платье и ноги, улыбку, строгие взгляды и не очень.

Последний раз так мучился в классе пятом. Запал на соседку с четвёртого этажа нашей общаги, Наташку Малиновскую.

Есть такие девчонки, которые в двенадцать выглядят на все пятнадцать. От физики Наташки меня штормило не по-детски: еë выпуклости и преломления света от улыбки ослепляли, туманили мой разум, лишь стоило взглянуть. Я же застрял в своих двенадцать – с невысоким ростом и недалёким умом. А Барсук ещё и в лишних килограммах.

Все свои карманные я тратил на соседку. Наташка с бессовестной улыбкой на лице брала мои шоколадки, чупики, жвачки, а после шла тусоваться к старшеклассникам в соседний двор. Пиво-то нам не продавали.

Дура!

Я следил за ней и сгорал от непонятного в то время мне чувства – ревности. Такой, что от бессилия хотелось выть на Луну.

Мы с Барсуком какую только ерунду не вытворяли, чтобы Наташка меня заметила: писáли на стенах признания в любви; рискуя жизнью, рвали с клумб цветы под самым носом злых бабулек, и сорванные подкладывали их Наташке под дверь; и даже имя еë, однажды, огромными буквами выложили у входа в общагу из фиг знает скольких свечей.

Но эта дура так и не догадалась, что это я, и после школы бежала к Марку Гусеву из одиннадцатого класса. Может, она думала, что это его подвиги? С тех пор, я говорю всë прямо, и ненавижу намёки.

Гусь оказался другом её старшего брата.

Вечно эти девчонки западают на друзей своих старших братьев. Уверен, если бы вместо Кирюхи у мамы родилась какая-нибудь Маруся, я бы прибил Барсука, не дожидаясь, когда сестра вырастет.

Короче, разбила мне сердце эта Наташка, и переехала с родителями в другой город.

Даже Барсуку из-за неё досталось. Нас как-то застукали за актом вандализма. «Гусев ты ЛОШАРА, Наташка моя!» – пока эти слова я огромными буквами небрежно выводил гвоздём на старенькой шестёрке, подаренной ему отцом на восемнадцать, Макс отцовским охотничьим ножом прокалывал шины.

Барсук был толстым и не блистал в марафонах на длинные дистанции, поэтому без особого труда был пойман в десяти метрах от места преступления. Именно тогда он и отхватил от старшеклассников за нас обоих, но меня не сдал.

А после мы разъехались с Барсуком, как колеса дрезины по рельсам. Он думает, что я его предал, не оставшись отдуваться вместе с ним, дурак. Я помощь привёл – разве это предательство?

Теперь движемся рядом, но параллельно.

Шерше ля фам!

Гусев, кстати, после окончания школы вместо армии попал за решётку, и вроде недавно вышел. По слухам, он примкнул к какой-то банде, но на нашем районе я давно его не видел.

***

Смотрю в книгу, читаю параграф уже, кажется, в десятый раз, а в голове как было пусто, так и осталось. Все мысли о Морошке. Красивая она, зараза. Если бы не скромничала, уже давно стояла бы очередь до третьего этажа из таких как Барсуков, Гусев, и прочей, с помутневшим от её красоты рассудком, живности.

Я пока держусь.

Залип, но не настолько, чтобы спрашивать, кто последний. Хотя ревность, дзынь-дзынь – первый звоночек, что я одну ногу опустил на ступеньку.

Беру телефон и открываю мессенджер, увеличиваю профиль Морошки. Чёрт, я опять отвлекаюсь. Как называется такое отклонение, когда ни о ком другом не можешь думать? Гиперфиксация?

Но всё равно Барсук молодец, что подарил ей современный телефон. Пятёрка тебе Макс от меня, хотя, наверное, для себя старался.

Морошка звонит.

Блин. Почуяла, что ли?

Все девчонки инопланетянки – это не опровергнуть.

Принимаю вызов и молчу.

– Алло? – по телефону голос Жени немного другой: тонкий и вкрадчивый, окутывает тело шелковым полотном.

– Алло. – Отвечаю сухо, без всяких шуток.

– Иванов, это точно ты?

– Смотря куда звонишь? Если мне, то я.

– Тебе. Просто ты не язвишь и не шутишь. Начала сомневаться, что говорю с тобой, а не случайно набрала приёмную Кремля.