Ночь ведьмы. Книга первая - Сара Рааш

Церковь заставила этих людей покинуть свои дома.

– Не понимаю, как кто-то может верить в вашу церковь, – шепчу я. – Ее испорченность настолько очевидна, что ослепляет.

Капитан вздрагивает.

– То, что считается нормой, не подвергают сомнениям – когда люди знают только тьму, они забывают о существовании света.

– Но это не соблазнительная тьма. Как возможно…

– Соблазнительная тьма?

Его вопрос заставляет меня замолчать. Я не хотела этого говорить. Нет… не так.

Я сглатываю, глядя на него и думая, собирается ли он настаивать на разъяснении.

– Ваша Церковь говорит о соблазне дьявола. В этом виде зла нет никакого соблазна. – Я взмахом руки обвожу улицу. – Не могу представить, что, увидев такое отношение к людям, я решу зайти в церковь.

Его челюсть напрягается.

– Как ты и сказала, это дело рук Церкви, – шепчет он, – а не моего Бога. И многие это понимают. В любом случае я должен в это верить.

Я дрожу, крепко обхватив себя руками. Ярость, которая пробуждается во мне, когда он говорит о вере, в равной степени отвратительна и… знакома.

Я помню человека, который непоколебимо верил в Триединую.

Человека, который верил, что нашей магии нет дна.

Человека, которого Триединая разочаровала.

– Ты не можешь разделять своего бога и зло, совершаемое в его честь. – Мои слова звучат жестче, чем я хотела. Все из-за этого места. Этого района. Жестокости творившихся здесь злодеяний.

Из некоторых окон выглядывают лица. Люди прячутся в заброшенных зданиях. Люди, доведенные хэксэн-егерями до отчаяния.

Я замечаю, когда оглядываюсь, два лица в окне дома позади нас. Остальные быстро прячутся, когда я поворачиваюсь, но эти двое остаются. Смотрят. Наблюдают.

Дети. Им лет по семь-восемь. Грязь размазана по их лицам.

Злость подкатывает к горлу, побуждая накричать на хэксэн-егеря, свалить всю вину на него, заставить увидеть, что происходит в его городе.

Но думаю, он и так это понимает.

А я не представляю, что с этим делать.

– Я знаю.

Я поднимаю взгляд на капитана. Он смотрит туда, куда смотрю и я, на детей в окне. Он кивает им, мягко улыбается, а потом его взгляд встречается с моим.

– Я знаю, что многое из того, что произошло, было сделано в Его славу, – говорит он. – Вера – это… сложная штука.

– Правильное решение – это не сложно.

– И это я знаю. Именно поэтому мы собираемся спасти невинных.

– А что потом? – Вопрос как удар в живот. «А что потом?»

После того как я заберу Лизель. После того как выведу всех из города. Мы с Лизель сбежим в Черный Лес… «А что потом?»

Угроза все еще здесь. Коммандант Кирх все еще здесь. А я собираюсь прятаться, пока он копит силы? Что я могу сделать?

«Остановить его».

Голос неумолим и тверд.

«Остановить его».

Этот район наполнен той же решимостью. Все, кто бывал здесь – каждый человек, убитый или вынужденный жить в изгнании десятилетиями, даже столетиями, – я чувствую, как трепещут их души при мысли, что главный хэксэн-егерь за все ответит. Даже если они не подвергались гонениям со стороны охотников, зло везде одинаково.

«Остановить его».

Как? Что я могу сделать? Мама провела в Бирэсборне гораздо больше времени, чем следовало, пытаясь придумать, как достучаться до него, как убедить отказаться от этого крестового похода. Но что, если нет возможности его остановить, – что тогда?

Я вспоминаю столб, к которому была привязана моя мама. Но вместо нее я вижу комманданта, закованного в кандалы и сгорающего заживо.

«Мы не убиваем, – всплывают в памяти мамины слова, урок, который преподавали нам старейшины. – Ведьмы никогда не убивают. Убийство подпитывает дикую магию, а мы не прикасаемся к дикой магии, Фридерика!»

Я напрягаюсь, ожидая, что вот-вот раздастся голос, который начнет искушать меня убить комманданта Кирха.

Но ничего не происходит.

Остается только ноющая потребность, похороненная глубоко под горем, и это хуже, ведь голосу даже не нужно искушать меня. Я желаю смерти комманданта. Меня передергивает, перед глазами все превращается в черные пятна, улица закручивается спиралью, трясется…

– Фрици? – Кто-то хватает меня за плечо. – Фрици!

Я падаю вперед и врезаюсь в грудь капитана. Он ловит меня, удерживая, пока я задыхаюсь и дрожу. По моей спине стекают капли пота.

– Я просто… – Я поднимаю на него взгляд.

Он обнимает меня, стоя посреди улицы.

Его лицо близко, так близко, зрачки расширены от беспокойства – schiesse, почему капитан хэксэн-егерей такой искренний? – прядь его темных волос падает на лоб, край капюшона слегка откинут назад.

Я вздыхаю, на мгновение позволяя ему поддержать меня.

На мгновение я расслабляюсь.

Меня пошатывает, глаза закрываются.

– Я просто устала. – Я отталкиваю его.

Я была одна с тех пор, как покинула Бирэсборн, вот и все.

Я напугана, опечалена и одинока, а он – первое дружелюбное лицо, которое я увидела, с тех пор как мой мир рухнул.

Вот и все.

– Тогда пошли, – говорит он, и голос у него такой добрый, что я его ненавижу. – Надо добраться до рынка. О, schiesse… ты же, должно быть, с голоду умираешь!

Я приоткрываю глаза.

– Не очень. Вероятно, я съела твою еду.

Он улыбается. В полную силу. От этой широкой улыбки что-то у меня в груди пробуждается.

– Хорошо, – вот и все, что он произносит.

Я ненавижу не только его.

Я ненавижу и себя.

16. Отто

От дома-крепости до рынка недалеко, но я не спускаю глаз с девушки, которая идет рядом, чтобы быть уверенным, что она скрыта от посторонних глаз и не упадет в обморок от голода. Кроме того, я тоже проголодался.

Я веду Фрици по Кристкиндэмаркту. Я знаю, куда хочу ее отвести, и скоро она начинает принюхиваться к дыму, который пахнет сосновыми шишками.

– Здравствуйте, – окликаю я Ганса, склонившегося над костром. Тлеющие сосновые шишки светятся внутри кольца из камней, который служит местом для костра на открытом воздухе на мощеной площади Хауптмаркт.

Ганс кивает в мою сторону, не поднимая головы. Он жарит вурст[27] на шпажке, нюхая воздух, пока шипит жир.

– Две, пожалуйста, – говорю я, и Ганс кивает. Фрици наблюдает за мной, с любопытством нахмурив брови. – С brötchen[28], – добавляю я, и Ганс похлопывает по земле рядом с собой, ища деревянное блюдо с горкой булочек. Он берет одну, затем поворачивает шпажку и, сняв с нее сосиску,