Ночь ведьмы. Книга первая - Сара Рааш

– Нет!

– Я же говорил, что тебе не понравится.

– Ни в коем случае.

– Нужно посадить тебя в тюрьму, к заключенным, чтобы ты рассказала им о маршруте побега.

– Должен быть другой способ!

Я пристально смотрю на нее, когда она сердито глядит на меня.

Я замечаю, как что-то меняется в ее глазах.

Другого способа нет.

– Я могу показать тебе дорогу в акведуках. – Говоря это, я рисую на пыльном полу карту. – Из базилики одна дверь ведет к акведукам, а внутри туннелей маршруты расходятся и ответвляются друг от друга. Я делюсь подробностями с тобой, ты – с заключенными.

– Они не могут вечно сидеть в туннелях, – замечает Фрици. – Их найдут.

– Каждый маршрут заканчивается заброшенным домом с припасами и одеждой. Оттуда на рынок…

– …там будет полно людей…

– …затем за городские стены…

– …и в безопасное место. – Фрици моргает, глядя на меня. – Как ты собираешься вытащить их из клетки и привести к акведуку?

– Порох и гипокауст, – отвечаю я.

– Порох, я понимаю, – говорит Фрици. – А что, черт побери, такое гипокауст?

– Система отопления под полом, – объясняю я. – Когда римляне строили базилику, они соорудили систему отопления, используя углубления под полом, чтобы поддерживать тепло в здании. – Я действительно горжусь собой: для разработки этого плана потребовалось провести много исследований, и никто, кроме Хильды, не ценил моих усилий.

Фрици приподнимает бровь, и я рисую поэтажный план базилики на пыльном полу.

– Видишь? – говорю я, выводя стрелку. – Вот где находится тюрьма. Пол выложен кирпичом, но под полом находятся столбы. Я собираюсь взорвать эту часть, – продолжаю я, рисуя волнистую линию, – открыв одну секцию пола. Тебе нужно будет сказать заключенным, чтобы они находились по эту сторону камеры. Затем пол проваливается, они падают вниз, а гипокауст напрямую соединен с акведуками.

Она хмурится, глядя на мой рисунок.

– Ты все продумал, не так ли? – произносит она ровным голосом.

– Я пытался.

Ее челюсти сжимаются.

– Тебе и правда нужен кто-то внутри.

– Я сам не могу предупредить заключенных, не говоря уже о том, чтобы рассказать им о маршрутах побега.

Фрици поднимает на меня взгляд, и я вижу в ее глазах яростную решимость.

– Когда? – спрашивает она.

– Сожжение состоится через два дня.

Она сглатывает.

– Значит, завтра ты потащишь меня в тюрьму.

– Если ты сможешь запомнить все маршруты за ночь.

Она напряженно кивает.

– У меня будет день, чтобы рассказать обо всем сотне заключенных.

Мое сердце колотится. Это слишком рискованно, я не могу просить ее об этом…

– Да, – говорит Фрици. – Я все сделаю. Знаю, Лизель посадили в тюрьму – она тоже поможет. Мы будем работать вместе.

Она только что согласилась участвовать в моем плане, а еще и она, и ее кузина владеют настоящей магией, которая могла бы спасти всех. Но все равно у меня внутри все скручивается, когда я думаю, что это означает: мне придется привести Фрици в тюрьму и запереть ее в железной клетке.

Когда я тащил Фрици по туннелям, то думал, как спасти ее, чтобы использовать в своих интересах. Но теперь, когда время пришло… Я не хочу, чтобы она покидала безопасное место рядом со мной. Это нелепая мысль, я не могу оставить ее в доме-крепости, и, вероятно, в тюрьме ей будет безопаснее, учитывая, что коммандант отправил людей на ее поиски.

У меня сжимаются кулаки. Я сделаю все, чтобы спасти невинных. Но если кто-нибудь причинит Фрици боль, он заплатит.

15. Фрици

Я скрещиваю руки на груди.

– Но это работает в обе стороны. Если я помогаю тебе, ты должен помочь мне.

Он не отвечает, кажется, даже не слышит меня – его глаза опущены. Сначала мне кажется, что он смотрит на мою грудь, но его лицо каменеет, и я понимаю, что его взгляд прикован к моему запястью, которое я прижала к груди.

Я смотрю на кровоточащие красные следы на тыльной стороне руки.

– Ты ранена, – произносит он.

– Это обычно случается, когда ведьмы находятся рядом с хэксэн-егерями.

Он встает надо мной, фонарь мерцает на столе, и в его пляшущем свете эмоции на лице капитана сменяют одна другую.

Сожаление.

Гнев.

Боль.

Я не собираюсь тратить время, наблюдая за его самобичеваниями – Триединая побери этих католиков, честное слово.

– Мне понадобятся и припасы, чтобы…

– Присядь.

– Я… прошу прощения?

– Присядь, – повторяет он и идет к сумке, которую снял во время нашего разговора. Он роется в ней, прежде чем повернуться ко мне, держа в руках баночку и моток бинтов.

Я не могу скрыть удивления, которое отражается на моем лице.

– Мне не нужна твоя жалость. Я в порядке.

Это ложь – у меня ужасно горят запястья, – но будь я проклята, если приму от него помощь. Я хочу забрать Лизель и уехать из Трира, а не тратить время на лечение ран, которые он нанес.

Он пересекает комнату и останавливается передо мной.

Его брови приподнимаются, и он указывает глазами на стул, стоящий у меня за спиной, в его взгляде отчетливо читается приказ.

У меня в груди все сжимается, мне страшно хочется воспротивиться ему. Но он по-прежнему ничего не говорит, только смотрит на меня, и по его стиснутым челюстям и твердому взгляду я понимаю, что он не сдастся.

Я думала, что знаю, что такое упрямство.

Я думала, что я упряма.

Этот человек превратил упрямство в религию.

Я сжимаю зубы и усаживаюсь на стул. Когда тянусь за баночкой и бинтами, он отталкивает мою руку и опускается на одно колено.

Мое сердце стучит сильнее.

– Я не связана, – говорю ему, ненавидя, как мой голос дрожит. – Сама могу обработать раны, большое спасибо.

Мои слова вызывают его сардонический взгляд.

– Я не сомневаюсь, что ты прекрасно умеешь заботиться о себе.

Это оскорбление? Напоминает оскорбление, но я позволяю ему взять меня за запястье.

Пальцы у него… нежные.

Такие нежные, что я застываю, и все аргументы, которые придумала, вылетают из головы.

Как может кто-то такой большой прикасаться ко мне так, словно боится, что я рассыплюсь в его руках? Это не похоже на него, эта забота, но он ловко закатывает мой рукав и принимается за работу, нанося бальзам мне на кожу.

Он молчит. Ему, кажется, комфортно в тишине, но мне не по себе, и я ерзаю на стуле, с каждой секундой все больше ненавидя эту близость, замечая, как его взгляд темнеет, когда он заканчивает с одним запястьем, только чтобы увидеть серьезные раны на втором.

В его карих глазах видны зеленые вкрапления.