(Не)послушная игрушка мажора - Лисса Акерман

Кто-то входит в туалет, медленно проходит по помещению. Шаги эхом отражаются от кафеля и плитки на стенах. Я пытаюсь не дышать. Не могу знать наверняка, но я будто чувствую, что это Артём. Ищет меня, проверяет.

Что он сделает, если узнает, что я догадалась? Что всё поняла?

Под дверью видно тень человека. Я поднимаю ноги, как в кино, чтобы если он решит заглянуть, то никого не увидел, но, кажется, вошедший этого не делает. Дойдя до края стены, он разворачивается и уходит, а после слышится открывшаяся дверь. Голоса пациентов, громкоговоритель, который зовёт следующих посетителей в другие кабинеты.

Я медленно выдыхаю, снова сажусь и пытаюсь успокоиться. Мне в любом случае нужно пойти в тот чёртов кабинет. И из-за одного придурка, который не может определиться с девушкой, я не стану. Сейчас мне важна моя семья, а Артём… к счастью, не случилось ничего плохого, и я могу не волноваться о том, что окажусь следующей жертвой.

Как точно я его в телефоне подписала, а?

Смартфон неожиданно пиликает. Входящее сообщение. Я поднимаю его к глазам и сразу выключаю экран. Уже пишет что-то. Если открою, оно отметится прочитанным, а я пока не готова даже к такому контакту с ним. Немного повозившись, ставлю на беззвучный и убираю телефон в карман.

Выхожу из кабинки и, убедившись, что в туалете никого, мою руки и смотрю на своё отражение. Вид, конечно, паршивый, сказывается бессонная ночь. Ладно, собрались. Нужно идти и узнавать, как там мама.

Честно признаю, боялась, что Артём подстерегает меня в коридоре, но и там его не оказывается. Туда-сюда ходят пациенты, врачи, а знакомого маньяка с атлетичным телосложением не видно. Всё ещё оглядываясь, иду к кабинету и, постучавшись, вхожу.

Внутри сильно пахнет лекарствами. За столом боком к двери сидит мужчина.

— Тренина? — резко спрашивает он, не отрываясь от бумаг.

— Д-да…

— Где тебя носит?! Иди подписывай!

— Хорошо.

Подхожу к столу, он сдвигает ко мне стопку листов и шлёпает сверху ручку.

— С мамой всё будет хорошо? — спрашиваю я. — Когда её отпустят домой?

— Сегодня, — рыкает он. — Но от работы твоя мать временно отстранена, пока не обойдёт врачей, психологов и те не признают, что случившееся было помешательством на фоне стресса, а не первыми звоночками подорванного душевного здоровья.

Я вздрагиваю. Если отстранена, то… Выходит…

Что ни говори, а Артём лишил нас главной статьи расходов. Женьку вылечат, но у нас совсем не осталось денег, чтобы закрыть кредит… И что делать?

— Мой брат сильно пострадал, — пытаюсь объяснить я. — Мама из-за него сорвалась. Она его очень любит.

— Вот пусть спецам и расскажет, — хмыкает врач, пододвигая мне ещё один документ. — А до тех пор ей к пациентам подходить нельзя. Случись что-то подобное с тем, кому помощь будет нужна, как она её окажет? Никак, само собой. Это опасно.

— Да, я понимаю, простите…

Значит первым делом, выйдя отсюда, надо найти работу и быстро. Возможно, придётся прибегнуть к займам, чтобы откупиться от коллекторов.

Сгребаю документы и прощаюсь с врачом, который уже переключается на компьютер и что-то быстро печатает, не глядя на клавиатуру. Я для него уже ясно не представляю интереса.

— Галина Андреевна ждёт вас внизу, — бросает он, когда я оказываюсь у двери. — Её уже привели в чувство.

— О, спасибо большое, — улыбаюсь я.

Мужчина хмыкает. Наверно мне сейчас просто хочется увидеть хорошее хоть в чём-то, поэтому мне начинает казаться, что его холодная отстранённость — обман и на самом деле он очень чуткий и понимающий, просто отгораживается, ведь принимает ежедневно многих.

Улыбаюсь своим мыслям, поворачиваю ручку и шагаю в коридор, где тут же впечатываюсь в чью-то грудь. Делаю вдох и замираю, узнавая запах.

Это же…

Глава 33. Побег

Артём. Собственной персоной.

Ох, я бы отдала всё за вероятность, что это окажется не он, но нет. Ярко-голубые глаза, успевшие оставить отпечаток в сердце, губы, вкус которых может свети с ума. Широкая грудь, к которой так и хочется прижаться щекой и плечи, которые, как мне кажется, выдержат вес любой проблемы. Это совершенно точно он, узнала бы из миллиона схожих людей.

Мне становится страшно. В первую секунду возникает ощущение, что нужно сделать вид, что я увидела его только сейчас. Притвориться, что всё хорошо, разыграть сценку с удивлённой улыбкой и криком в духе: «ой, как неожиданно! А ты как здесь?!», но… Я не знаю, смогу ли притвориться достаточно хорошо. Оказалось, это и не нужно.

Артём посмотрел мне в глаза и всё понял. Догадался, что я была внизу, что я в курсе того, зачем он сюда приехал. Челюсть напрягается, взгляд тяжелее. Казалось, всё должно упроститься, но вместо этого запутывается ещё сильнее.

Я наблюдаю за тем, как меняется лицо маньяка, и удивляюсь. Хотя чего я ожидаю? как он должен реагировать? Если начнёт оправдываться или врать, что я всё неверно понимаю, то будет уже совсем не тем Артёмом, которого я знаю. Мне больно видеть его лицо спокойным, а взгляд таким пронзительным, но я понимаю, что иначе просто быть не может.

Мы будто говорим, глядя друг другу в глаза. Не хочется устраивать сцен, скандалов. Мне сложно поверить, что Артём оказался не тем, кем я его считала.

С другой стороны, наверно, это так и должно происходить. Когда мир переворачивается с ног на голову, разбивается стеклянными осколками и катится в ад.

— Поговорим, — не спрашивает, утверждает Артём.

— Не о чём, — сипло отзываюсь я и пытаюсь обойти его.

Прочь! Сбежать! Да, как последняя трусиха! В горле сворачивается тугой комок, от которого хочется закатить скандал, влепить пощёчину или ещё что, втайне надеясь, что он всё равно настигнет, схватит и прижмёт к груди, кутая в объятия своих рук, закрывая от мира, будущего ребёнка и уверяя, будто я всё неверно поняла и на самом деле всё не так, даже если это обман.

Маньяк ловит меня за руку и ведёт к выходу на лестницу, из которого выбежал совсем недавно. Я сопротивляюсь для вида, но не слишком активно. В конце концов, мне всё равно нужно вниз за мамой, а потом… в неизвестность.

На лестнице мы спускаемся до окна и останавливаемся. Я собираюсь идти дальше, но он не отпускает и не столько отталкивает, сколько переставляет меня к окну.

— Что ты творишь?! — возмущаюсь я, а сердце начинает