На твоей орбите - Эшли Шумахер

– Немного осталось, – говорю я.

– Совсем немного. Достаточно, чтобы попрощаться, наверное, – говорит она.

Может, дело в ночных звуках, в приглушенном саундтреке из гудения холодильника и посудомоечной машины, но что-то в голосе Новы – сожаление, мне кажется – заставляет меня ответить не раздумывая.

– Или чтобы познакомиться, – говорю я.

Нова резко поворачивается ко мне.

– В смысле?

– В смысле, давай начнем сначала, – говорю я. – Всего на неделю. Пока ты не уедешь.

– Начнем сначала как?

– Ну… мы…

С губ срывается стон. Идея казалась идеальной, но я не знаю, как ее объяснить, поэтому решаю продемонстрировать.

Я протягиваю ей руку. Нова осторожно протягивает свою в ответ, я пожимаю ее ладонь.

– Привет, – говорю я. – Меня зовут Сэм Джордан. Мне семнадцать лет. Я играю в футбол. Раньше делал мебель в мастерской, но больше этим не занимаюсь. Люблю рисовать, но этим тоже особо не занимаюсь. Иногда веду себя как козел, но работаю над этим.

Нова улыбается, медленно и стеснительно. Я продолжаю:

– В школе я прошел тест, который замэтчил меня с девушкой по имени Нова. Ты ее знаешь?

Нова качает головой. Ее улыбка в темноте кажется ослепительно белой.

– Только начинаю узнавать, – говорит она. – Мне кажется, что ей нравятся многие вещи, но я не уверена.

– Что ей точно нравится?

– Дыры в заборе.

Теперь и я улыбаюсь:

– А грозы?

Она морщит нос:

– Раньше обожала их, теперь придется это пересмотреть. Но они могут быть… интересными.

– По-хорошему интересными или по-плохому? – спрашиваю я.

Нова выпускает мою ладонь.

– Спроси в конце недели, – говорит она. – Тогда смогу сказать.

Глава 19

Нова

Рассвет вторника яркий и чистый. Идеально голубое небо светит на нас утренним солнцем, которое отражается от пикапа Сэма, куда мы забираемся со смузи в одной руке и купленными мамой пончиками в другой.

– Осторожно, – говорит Сэм, подходя к автомобилю. – Мама не все веточки с голубики убрала.

– С чего ты взял? – спрашиваю я, защелкивая ремень и делая глоток смузи. В этот же момент что-то маленькое и колючее застревает в горле, и я чуть не давлюсь до смерти. В свои последние дни в Техасе и последние дни с Сэмом.

– О господи, – говорит Сэм, включая ручник и наклоняясь ко мне. – Не смей помирать у меня на переднем сиденье.

Он бьет меня по спине со всей силой натренированного футболиста. Я начинаю кашлять по совсем другой причине: мою селезенку прижало к легкому.

Умудрившись наконец усмирить дыхание, со слезящимися глазами я пью воду из полупустой бутылки с приборной панели и хрипящим голосом умудряюсь произнести:

– То есть на заднем помирать можно?

– Если ты погибнешь от маминого смузи и преждевременно закончишь наш день знакомства, это слегка помешает нашей договоренности.

Я фыркаю, он переключает передачу.

– Если бы я погибла, то мне хотя бы не пришлось думать, в какой универ поступать и что делать со своей жизнью. Или всю оставшуюся жизнь переживать, что сделала неправильный выбор.

Я ожидала, что он пошутит. С прошлой ночи он в веселом настроении.

– Я знаю, ты шутишь, – говорит он сухо, – но ты же понимаешь, что лучше жить в сомнении, чем умереть в уверенности?

– Конечно, – отвечаю я.

С этого момента по-настоящему начинается наш «день знакомства», который состоит из миллиарда вопросов от Сэма. Все они повседневные и ни с чем не связанные.

– Любимый цвет?

– Зеленый.

– Любимая песня.

– Эм, не знаю. Меняется в зависимости от настроения.

Он моргает.

– Должна быть любимая.

– У мамы есть плейлист, который она всегда включает в поездках. Это считается?

Сэм вздыхает:

– Не уверен, что можно объявить целый плейлист, который я не слышал, любимой песней, но я разрешу.

– А у тебя какая любимая? – спрашиваю я.

Я жду паузы, неловкости, но Сэм отвечает мгновенно. Он был готов.

– «Have Yourself a Merry Little Christmas». В исполнении Фрэнка Синатры.

– Очень… конкретный ответ.

– Так и должно быть, – говорит Сэм. – Это песня, а не плейлист.

Я смеюсь:

– Ладно, ладно, у меня плохо с вопросами. Но мы это знали. А почему она тебе нравится?

Сэм смотрит на меня. Мы стоим на светофоре – он не сказал, куда мы едем, а я не спрашивала. Он в своей неизменной спортивной куртке, и его длинная рука расслабленно лежит на руле.

Мне в голову приходит мысль, что такие куртки носят десятки лет, еще с тех времен, когда бабушка с дедушкой были живы. Может, моя бабушка так же сидела в машине, смотрела на мальчика в такой же позе, в такой же куртке и чувствовала, как трепещет сердце?

– Ты правда не помнишь?

Его вопрос возвращает меня в настоящее.

– Не помню что?

Снова этот совсем не жестокий смех. Человека, который находит радость в моменте, смеется вместе с тобой, а не над тобой.

– У тебя ужасная память, – шутит он.

И, как только он это говорит, меня настигает воспоминание.

Почти Рождество. Погода прохладная. Обычно зеленое дерево над нами стоит голое. Со школьного праздника я утащила печенье и конфеты – мы будем подавать их на Улиткоградском рождественском балу, который планировали несколько недель. Ну, мне кажется, что несколько недель. Вероятнее всего, пару дней.

Помню, как бежала домой с остановки, свернула на задний двор, остановилась у дыры в заборе и стала радостно раскладывать печенье на серо-коричневых листьях – чтобы оно «не испачкалось» – и раздавать улиткам конфеты.

Из переднего кармана рюкзака – особого кармана с мягкой обивкой, где я прятала самые деликатные сокровища, – я вытащила две идеальные бумажные короны. Одна была большая и синяя. Другая – маленькая и желтая, со старательно приклеенными ромбиком блестками.

А потом я села на землю и стала ждать.

И ждать.

А потом мама позвала ужинать, муравьи обнаружили печенье, а Сэмми так и не появился.

На ужин у нас была еда из ресторана и заранее приготовленное рождественское печенье, и я умудрялась не показывать свою грусть, но, как только мама пожелала мне доброй ночи и выключила свет, я заплакала.

Мне казалось, что я не перестану плакать, пока не услышала музыку под окном.

Дом у нас был одноэтажный, поэтому Сэму не пришлось лазить по деревьям. Лишь стук в окно, едва слышный, туманные следы дыхания на холодном окне – и вот он поднимает небольшое радио и машет рукой, чтобы я открыла створку.

– Быстрее, – говорит он. – Начинается. Песня. Быстрее!

Он помогает мне открыть окно и выбраться наружу. Мы бежим через двор к дыре в заборе, куда он принес крошечный фонарик, радио, стакан молока и открытую пачку мини-печенья.

Сейчас, когда я вспоминаю об этом в автомобиле повзрослевшего Сэмми, мне снова хочется заплакать.

– Ты принес печенье, – шепчу я.

Он ведет автомобиль, не отрывая взгляда с дороги.

– Ага, – соглашается он.

– Мы… мы танцевали? Да?

– Ты настояла, – говорит он. Голос у него странный, глубокий, будто он тоже сейчас заплачет. – Вы в школе посмотрели «Щелкунчика», и танцы – это что-то рождественское, а я тебе был должен за то, что пропустил Улиткоградскую рождественскую вечеринку.

Я словно смотрю на фотографию сквозь запотевший снежный шар: воспоминание о том, как Сэм неловко держал меня за талию – не на расстоянии вытянутой руки, но и не слишком близко; мы кружились в танце с бумажными коронами на головах. (Корона Сэма была слишком большая и постоянно сползала ему на глаза.)

Маленькое радио рядом с нами было настроено на местную станцию, где крутили только праздничную музыку. И в тот момент играла…

* * *

Сэм

– Песня Синатры, – заканчиваю я за нее. – Банально, конечно.

Я не хотел, чтобы вопрос обернулся прогулкой в прошлое, которого я успешно избегал до появления Новы.

Но вспоминать тот вечер я не отказываюсь.

Думаю, когда речь о Нове, я вообще ни от чего не откажусь.

– Это не банально, – говорит она. – А классика.

– Помнишь, что было дальше? – спрашиваю я, потому что сам помню.

И Нова тоже помнит. Она напевает:

– «Бабулю сбил олень Санты-ы».

– Можешь спокойно вычеркивать всемирно известную певицу из списка возможных карьер, – говорю я.

– Танцовщицу тоже. – Она смеется. – Если я все правильно помню, то удивлена, что у тебя остались пальцы на ногах. Как я их