На твоей орбите - Эшли Шумахер

– Ну, теперь я в безопасности. Ваши услуги больше не нужны.

Сэм на удивление бодр для человека, которого разбудили в два часа ночи. Я разворачиваюсь к двери, как вдруг он молниеносным жестом хватает меня за локоть.

– Но ты же скажешь, – говорит он, – если тебе понадоблюсь я или… – он замолкает и краснеет, – …мои услуги?

То, как он это говорит, возвышаясь надо мной, такой внушительный и слегка мрачный ото сна, его губы, глаза, голос…

Мне хочется отбросить наше будущее – его тщательно продуманное и мое смутное и непонятное – и создать новое.

В том, что происходит дальше, я виню недостаток сна. Сэм кладет ладонь мне на талию, а я поднимаюсь на цыпочки, осторожно обнимаю его за шею. Я не тяну его вниз, но и не останавливаю, когда он опускает голову и его губы приближаются к моим, когда мы оба прикрываем глаза.

Пока на кухне не разливается свет. Папа Сэма стоит спиной к нам, заглядывая в открытый холодильник.

– Замечательное время для кемпинга, – говорит он молоку, сыру, остаткам запеканки и холодному какао. – Жаль, если оно пропадет даром.

Мы с Сэмом молча выбегаем за дверь и обратно в палатку, забыв про фонарик и необходимость сходить в туалет.

* * *

Мы не разговариваем всю оставшуюся неделю, если не считать короткого «привет» в коридорах его дома или когда он забегает в комнату забрать футболку с животным принтом для мероприятия в среду, пиратскую шляпу для морского праздника в четверг и лишнюю пару носков для игры в пятницу.

Мы не разговариваем, когда мы с мамой таскаем так и не открытые коробки из нашего дома в арендованный трейлер.

Мы не разговариваем, когда я в пятницу притворяюсь уставшей, чтобы не идти с мамой, Дон и Китом на игру.

И мы не разговариваем, когда наступает суббота, день бала, а я обнаруживаю, что плохо себя чувствую.

Маме говорю, что это простуда, но сама-то понимаю: сожаление.

Глава 20

Нова

Сначала мне кажется, что стук в дверь, прозвучавший после того, как все погрузились в лимузин и уехали, – это мама пришла меня проведать.

Но мама не стала бы стучать.

– Входите.

Это Дон. Все-таки мама, но не моя. Ее глаза слегка мутные, как всегда бывает у родителей после больших событий в жизни ребенка. Наверняка она едва сдерживала слезы при виде красивого костюма Сэма.

Я подглядела в окно. Всего разок.

– Малышка, хотела тебя проведать. Принести тебе чего-нибудь? Чаю, может быть? Смузи?

– Не нужно, миссис Джордан. Я в порядке, – говорю я.

– Дон, милая. Я же говорила.

Я не пытаюсь напомнить, что через сорок восемь часов я больше никак не буду ее называть. Как перекати-поле, меня унесет в следующий город, следующую школу, следующее место. Прошу у всех богов, пускай оно будет типичным и предсказуемым, в отличие от этого городка.

– Простите, – говорю я. – Но спасибо. Мне ничего не нужно.

Она не уходит сразу. Я приподнимаюсь в кровати, стараясь убедительно играть больную.

– Эм, вы не знаете, где моя мама?

Я спрашиваю в надежде, что она покинет мою комнату – ну, комнату Сэма – и я смогу пострадать спокойно. Вместо этого Дон садится на краешек кровати.

– Она пошла прогуляться с Китом. Они оба еще с завтрака рвались насладиться прохладой на улице. – Дон улыбается, добавляя: – В этом смысле они родственные души.

– Маме нравится гулять, – говорю я. – Она часто говорит, что выбрала худшую профессию в мире, потому что ей приходится пялиться в стену. Поэтому она старается назначать созвоны один за другим. Чтобы можно было взять айпад и пару часов погулять.

Дон кивает:

– У Кита то же самое. Пришлось объяснять ему, что Сэму не понравится, если он завалится к вам в палатку. Пообещала, что поедем в поход во время осенних каникул.

Она разговаривает со мной, словно мы семья. Словно она моя тетя и мы обсуждаем людей, которых обе одинаково хорошо знаем. По ее тону кажется, будто я уже должна знать про папу Сэма и его любовь к природе.

– Я Сэму тоже обещала, – говорит она, продолжая разговор. – Много чего, за столько-то лет. Но сегодня утром обещание было особенно интересное.

Дон встает, выходит в коридор и через короткое время возвращается с темной пластиковой коробочкой. Передает ее мне. Она прохладная на ощупь.

– Открывай, – настаивает она. – Давай. Она не кусается.

Едва я приподнимаю крышку, у меня перехватывает дыхание, да так сильно, словно я и правда болею.

Бутоньерка. Прекрасный букетик золотистых цветов на белой ленточке с блестящими звездами.

– Он настоял на брелке-улитке, когда мы заказывали, – говорит Дон.

Я кручу бутоньерку в руках и наконец нахожу крошечную улиточку, лежащую на лепестке розы с тоненькой лентой.

– Сказал, тебе обязательно понравится, – говорит Дон. – Что думаешь?

Я поднимаю на нее взгляд. Она улыбается всезнающе, как часто делают родители. Ответ ей известен. Она просто хочет услышать его от меня.

Но я не скажу.

Не могу.

– Я болею, – напоминаю я ей.

– Мы все чем-то больны, – говорит Дон, улыбаясь шире. – Будем надеяться, что твоя болезнь не от дефицита смелости.

* * *

Сэм

Мне не нужно особо готовиться к балу. Костюм, смокинг или рубашка готовы заранее – спасибо, мам, – да и с волосами ничего не сделаешь, когда они такие короткие.

И в то же время как-то неправильно проводить перед зеркалом меньше пятнадцати минут, ведь я знаю, что где-то там Эбигейл заканчивает приготовления, длившиеся целый день.

Я рад стуку в дверь. Хоть отвлекусь от созерцания ящика с носками и попытками выбрать одну из двух парадных пар.

– Входите.

В комнату заходит папа, смущенно улыбаясь:

– Выглядишь…

– По-дурацки?

Папа качает головой. В кои-то веки в его голосе нет ни капли шутки.

– Нет, сынок, ты выглядишь красиво. Но еще…

Снова он замолкает, будто не может подобрать нужное слово. Качает головой, оставляя попытки, подходит к ящику с носками и достает пару в сине-белую клетку, о существовании которой я совершенно забыл.

– Для капельки шика, – говорит он мне. – Хорошее правило в жизни: всегда можно добавить немножко сумасшествия.

– Очень много «ш», – говорю я.

Он наблюдает, как я сажусь на край кровати и надеваю носки, а потом обуваюсь.

– Предвкушаешь танцы?

Затягиваю шнурки. Просто чтобы не смотреть на него.

– Конечно. Разве не должен?

– Ты будто бы слегка нервничаешь. Немного разозлен, может быть?

– Я не злюсь, – говорю я. – Просто жду лимузин. Разве я злой?

Для папы необычна такая откровенность.

И так же необычно не иметь под рукой мудрого совета.

Поэтому странно видеть его таким потерянным, словно он пытается сказать мне нечто важное, но не знает как.

– Я переживаю за тебя, – говорит он.

Достаточно прямо.

– Не о чем переживать. – Я улыбаюсь. – Чего ты такой странный?

– Ты несколько недель уже ведешь себя необычно. Мама тоже заметила. Я бы даже сказал, многие заметили.

– Тренеры мне ни слова не сказали, – говорю я. – Разве это не самое важное?

Горжусь тем, что смог изгнать горечь из слов до того, как их произнес, но папу не проведешь.

– Сэм, ты же можешь со мной поговорить. Мы с твоей мамой хотим для тебя только лучшего, но, если ты не будешь с нами разговаривать, мы не сможем…

– Не о чем разговаривать. – В этот раз легкость в голосе дается гораздо сложнее, но я справляюсь. Хлопаю папу по плечу, используя самую радостную улыбку. – Все в порядке. Перестань странно себя вести и помоги маме не расплакаться во время нашей фотосессии, ладно?

Папа собирается уходить. Не пойму, доволен ли он разговором, но я закрываю метафорическую дверь. И буквальную тоже закрою, когда он уйдет. С чего это все взялось? Я что-то не так сделал? Дал родителям повод думать, что я не благодарен и не рад?

– Мы всегда говорили тебе, что ты можешь быть кем угодно, – говорит папа, положив руку на дверь. – Надеюсь, твой выбор, каким бы он ни был, сделает тебя счастливым.

Он оглядывается на меня, а я смотрю ему в глаза,