На твоей орбите - Эшли Шумахер

– У меня крепкие ноги.

– Надо было меня остановить, – говорит она.

Я не хочу, но все равно говорю (еще одна отличительная черта жизни, где есть Нова, видимо):

– Нет. Никогда.

* * *

Хочется, чтобы день проходил медленно. Растягивался в прошлое и будущее, чтобы наверстать все то время, что мы потеряли раньше и сейчас.

Но нет.

Он несется секунда за чертовой секундой: мои бесконечные вопросы и наши бесконечные воспоминания о младшей школе, а потом мы вдруг едим барбекю в «Каком-то месте» и Нова заказывает макароны с сыром и заставляет меня попробовать их под соусом барбекю, а потом так же стремительно мы встаем из-за стола, царапая стульями пол, и я уношу наши бумажные тарелки на бледно-красном подносе к мусорке, а потом…

– Эй, ты в порядке?

Нова кладет ладонь мне на руку, и я понимаю, что замер с подносом у мусорного бака.

Я выкидываю мусор.

– Прости, – говорю я в надежде, что произнесенные вслух слова остановят круговорот мыслей. – Прости.

– Ты отключился на секунду. – Нова смеется. – Бывает.

Мы возвращаемся к пикапу, и Нова собирается запрыгнуть на пассажирское кресло, но я останавливаю ее и отдаю ей ключи.

– Хочешь, чтобы я повела? – спрашивает она.

Я киваю.

Мы уже едем, когда она бросает на меня взгляд и говорит:

– Надо перестать туда приходить, если у тебя после каждого визита случается экзистенциальный кризис.

– Мы в любом случае перестанем туда приходить, – говорю я. – Ты уезжаешь.

Нова медленно моргает. Если бы не дорога, она бы совсем закрыла глаза.

– Знаю, – шепчет она. Наклоняется и гладит мою руку. – Но у нас есть сегодня.

– Да, – говорю я, сжимая ее ладонь и стараясь не слишком много об этом думать. Друзья так делают. Мы друзья. – У нас есть сегодня.

– И вечер еще! – говорит Нова, оживляясь. Не могу понять, ради меня или ради себя она старается быть веселой. – Ну, мы будем в одном доме. Может, можем… Не знаю. Посмотреть кино, когда родители лягут?

Мысль о том, что мы будем сидеть на диване, накрывшись одеялом, пока остальной дом спит, почти заставляет меня отменить свои планы, ради которых я чуть ли не на коленях ползал перед родителями и ее мамой. Но «почти» не считается.

– У меня другая идея, – говорю я.

* * *

Лис развлекается тем, что выкрикивает слова и фразы, похожие на текст черно-белых сериалов.

– Какого лешего творится с этой вашей палаткой?

Это он прокричал прямо в ухо Лиэнн, которой совершенно не весело: у нее никак не получается закрепить навороченную палатку, одолженную у родителей.

– Ну все, – говорит она, бросая стержень и разворачиваясь к Лису. – Мы, конечно, согласились не обсуждать конец наших отношений до весны, но все кончено уже пятнадцать минут как. Извиняй.

– Ох, блин, Лиэнн. Нельзя такое говорить мужчине посреди ночи. Он примет к сердцу, расстроится, уйдет бродить в отчаянии, и его сожрет койот. И что тогда?

Лиэнн стискивает зубы и возвращается к сражению с палаткой.

– Тогда я поеду домой, лягу на свою мягкую кровать и забуду об этом бестолковом приключении. Поверить не могу, что родители меня подставили. Отпустили среди учебной недели! Безалаберность какая.

Так начинается наша последняя с Новой неделя вместе. Вот только, к сожалению, это не совсем так. По крайней мере в том, что касается слова «вместе».

На этой неделе проходит бал выпускников, и, хотя власть имущие всегда подкидывают нам легких соперников, проиграть ни в коем случае нельзя. Это плохо для боевого духа команды и города и особенно плохо для тренеров, которые надеются, что им продлят контракт на следующий год. Раз на игру придут буквально все, нужно, чтобы она получилась зрелищной, чтобы на следующий день в местной газете написали что-нибудь хорошее.

Поэтому на тренировках нас гоняют до изнеможения и постоянно напоминают, что главное на этой неделе – не бал, не бантики и рюшечки, а игра.

И произносят с соответствующей интонацией: Игра. Словно это священное божество, которому надо поклоняться. Что мы и делаем – в каком-то роде. Приносим на его алтарь подношения в виде пота и спортивных напитков.

Черт, как же я это ненавижу.

И ненавижу еще больше, когда понимаю, что именно Игра не позволит мне провести с Новой все оставшееся время до того, как нам придется вернуться к «нормальной жизни».

Так я ей и говорю через полчаса, когда Лиэнн и Лис наконец ставят палатку на заднем дворе и мы забираемся в пикап. Всю дорогу до заповедника я веду автомобиль словно по школьной зоне, потому что Лиэнн и Лис едут в кузове, хихикая, как второклашки, на каждой кочке. К тому же мы с Новой вдвоем в темной кабине, и я хочу растянуть этот момент.

– Эта неделя будет отстой, – говорю я ей.

– Бал выпускников, – кивает она. – Знаю.

– Нет, не знаешь, – говорю я. – Тут это целый недельный фестиваль. Каждый день какие-то мероприятия, и футболисты должны помогать, плюс дополнительные тренировки, и командные ужины, и…

– Сэм, я знаю, – перебивает Нова. В ее голосе нет злости или жалости. Она констатирует факт. – Правда. Все нормально. Тебе не нужно объяснять, почему мы не сможем проводить время вместе. Я понимаю.

И хотя именно объяснить я и пытался, я спорю:

– Нет, дело не в этом. Мы будем видеться…

– Мельком, – снова перебивает Нова. – Я была в подобных школах. Знаю, как много всего происходит. Знала, еще когда мы договаривались.

Кабину наполняет смех Лиса и Лиэнн, периодически сменяемый то звуками поцелуев, то криками, когда мы переезжаем через дорожную яму. Я пытаюсь понять, что сказать. Что сделать.

– Все нормально, – продолжает Нова, словно читая мои мысли. – У нас есть сегодняшний вечер. И был сегодняшний день. У нас… – Она глубоко вздыхает. – У нас есть воспоминания об улитках и бумажных коронах. Все хорошо.

– Хорошее прощание, – говорю я, хотя и не верю в собственные слова.

– Вопрос, – произносит Нова. – Плохое прощание стоит хорошего приветствия?

Она спрашивает это, глядя в окно, и я отвечаю так же. Может, потому, что мы не смотрим друг на друга, или потому, что она сформулировала вопрос, как в том чертовом тесте, но я говорю прямо и совершенно честно:

– Всегда.

Нова не произносит ни слова.

* * *

Нова

Это лучшее из плохих прощаний.

Сэм пытается устроить охоту на южную фланелевую моль и даже принес для такого случая налобный фонарь, но Лиса сегодня совершенно не интересуют научные изыскания. Он то и дело выключает фонарик Сэма и чмокает губами в сторону Лиэнн, а та клянется, что найдет себе другого кавалера на бал.

Охота быстро превращается в игру: наполовину салочки, наполовину жмурки. Когда мы устаем – а Лис объявляет себя безоговорочным победителем, – то возвращаемся в пикап и едем домой к Джорданам.

По очереди переодеваемся в пижамы в ванной на первом этаже, с энтузиазмом благодарим Дон за «холодное какао» (Сэм шепчет, что это просто шоколадный смузи) и забираемся в палатку на заднем дворе.

Палатка огромная. Даже Лиэнн признает, что она «немножко слишком для семьи, которая ездила в поход дважды и оба раза вернулась с укусами клещей и сыпью от плюща». Внутри четыре «комнатки», кругом отходящие от центра палатки, который Лиэнн называет «гостиной», словно места там не половина квадратного метра.

– Никаких конечностей в гостиной, – напоминает она, пока мы заползаем в спальные мешки. – А то ночью на вас наступят, когда пойдут в туалет.

Именно так и продлевается наше с Сэмом прощание: часа в два ночи я выхожу пописать и наступаю на его руку.

– Ай, – шепчет он, когда я расстегиваю клапан палатки.

– Сам виноват, – шепчу я в ответ. – Нас предупреждали.

Я думала, на этом разговор и закончится – Сэм перевернется на другой бок и продолжит спать, – но нет. Каждый раз, когда мне кажется, что настал конец, наше финальное прощание, я оказываюсь неправа.

– Я с тобой, – говорит он, все еще шепотом.

– В туалет? Я сама справлюсь, спасибо.

Сэм включает фонарик, болтающийся на запястье.

– Для защиты, – говорит он. – И света.

– Защиты от кого? – спрашиваю я. Мы уже на заднем крыльце, а он все возится с фонарем. – Енотов?

– Тут койоты водятся, –