На твоей орбите - Эшли Шумахер

Я пользуюсь шансом и сажусь рядом, не прикасаясь, но близко – если Эбигейл захочет влепить мне пощечину, она дотянется.

Я заслуживаю пощечины. Потому что она права. Мы могли поговорить множество раз – и до приезда Новы, и после.

Но я никогда не пытался.

Музыка сменяется на что-то почти романтичное, что, похоже, злит Эбигейл. Она резко тычет пальцем в экран, останавливая мелодию.

– Что это? – спрашиваю я.

Эбигейл не смотрит на меня.

– Что «это»?

– Музыка.

Она встречается со мной взглядом. В нем нет ярости или упрека, только грусть.

– «Ромео и Джульетта», – отвечает она.

Это совершенно неважно, но мне больше не за что зацепиться, поэтому я говорю:

– Я думал, это книга.

– Пьеса, – поправляет она. – Это пьеса. – Эбигейл вздыхает, словно тоже рада, что мы говорим совсем не о том, о чем должны. – Ее в тридцатых превратили в балет. Музыку русский композитор написал.

– Какая это часть пьесы?

Крошечная улыбка – или, может, гримаса – появляется у нее на лице.

– Та, где встречаются Монтекки и Капулетти.

– О, – говорю я. – Логично. Музыка была гневная.

– Именно так.

С молчащим телефоном мы прекрасно слышим низкие удары совсем не рождественской музыки с танцпола. Я жду, когда откроются тяжелые железные двери. Кто-то же должен был за нами пойти: Лис, или Кэтрин, или Нова.

Но нет. Мы с Эбигейл одни, и мне вдруг становится очень, очень страшно, что это в последний раз.

– Мы не можем расстаться, – говорю я ей.

Она резко поворачивается ко мне.

– И почему, блин, нет? – спрашивает она.

– Потому что, – отвечаю я. – Потому что.

Эбигейл широко раскрывает глаза, мол, «я жду». Когда я ничего не добавляю, она устало вздыхает и легонько ударяется головой о шкафчик.

– И это все? – спрашивает она. – Это все? Ты серьезно не придумал ничего лучше, чем «потому что»?

– Я нервничаю, – говорю я ей слегка дрожащим голосом. – Я… У меня плохо с конфликтами.

Она фыркает:

– Ну, это очевидно.

– Я… – Я замолкаю, делаю глубокий вдох. – У меня было хреновое детство, ясно? Не хочу вдаваться в подробности, но…

Эбигейл встает на колени. Грусть исчезает с ее лица, оставляя лишь ярость, горящую в красных от слез глазах.

– Нет, – говорит она. – Нет, не смей оправдывать свое хреновое поведение хреновым детством. Может, если бы ты поговорил со мной, когда я – миллион раз – спрашивала, чем ты занимался в детстве… Может, если бы ты впустил меня, а не держал на расстоянии, но нет. Я такого не заслуживаю, Сэм. Ты – несмотря на твое поведение – такого не заслуживаешь. Не пытайся и тут найти отговорку.

– Я ничего не пытаюсь найти, – спорю я. – А пытаюсь объясниться.

– Ты пытаешься выйти из ситуации, не чувствуя себя сволочью, – говорит она. – Пытаешься оправдаться. Не в моих обязанностях тебе помогать.

Она опускается на пятки и оправляет платье.

– Я знаю, что не в твоих, – говорю я. – И я тебя об этом не прошу. Просто пытаюсь объяснить.

– Объяснить что? – спрашивает она. – Почему ты целовался с новенькой? Почему уже несколько недель так странно себя ведешь? На звонки и сообщения не отвечаешь. Типа, я знаю, что ты парень не самый коммуникабельный. Я не тупая. Знала, когда мы начали встречаться. Но ты хотя бы притворялся, что тебе интересно ходить со мной на свидания, приходить к нам на ужин, видеть меня на играх. А теперь ты просто… – Она замолкает, пожимая плечами. – Я даже не знаю.

– Я ее не целовал, – говорю я импульсивно. Ложь. Но я не даю Эбигейл возможности ее оспорить, а свешиваю голову и шепчу: – Ладно, целовал. Но ничего большего между нами быть не может, Эбигейл. Клянусь.

Она вздыхает. Устало, без злобы или грусти. И уже не плачет.

– Между нами тоже, Сэмми. Ты это знаешь, да? Ты знал.

Отчасти мне хочется умолять ее остаться, дать нам еще один шанс. Я почти вижу: Нова уезжает, а я вновь стараюсь посвятить себя Эбигейл, нам, нашим футбольно-чирлидерским отношениям.

Но в памяти всплывают слова Новы о том, что мы с Эбигейл обязаны друг другу бо́льшим, что мы заслуживаем большего.

И это правда.

– Я понимаю это сейчас, – говорю я ей. – Но клянусь, я не знал раньше. Тогда я бы не… – Я замолкаю, закрываю глаза ладонью. – Почему это так сложно?

Смех Эбигейл звучит саркастично. Она улыбается, чтобы смягчить упрек:

– Наверное, потому, что мы в кои-то веки разговариваем, Сэмюэл.

Я морщусь:

– Уф. Сэмюэл. Не Сэмми?

Раньше я терпеть не мог, когда она меня так называла, но сейчас ужасно хочу услышать это имя из ее уст.

– Нет, – говорит она и шутливо шлепает меня по запястью, словно в наказание. – Никаких милых прозвищ, когда мы друзья, а не парень-девушка.

Удивительно.

– Мы все еще друзья? – спрашиваю я. – Правда?

Она действительно прекрасна. Я замечаю красоту в ее движениях. Как она изящно подносит руки к лицу и убирает со лба волосы.

Но что по-настоящему прекрасно – так это то, что она сидит здесь рядом со мной, хотя имеет полное право уйти.

Она глубоко вздыхает и говорит, глядя в потолок:

– Да, Сэм. Мы друзья. Мы всегда могли быть друзьями. Это ты предложил мне встречаться, помнишь? Я была счастлива просто быть с тобой, просто быть… – Она замолкает.

– Это моя вина, – признаю я. Из-под брюк выглядывают мои «шикарные» носки. Я пробегаюсь пальцем по клеточкам. – Думал, что ты этого хотела, и… ты мне нравилась, Эбигейл. И сейчас нравишься.

– Я правда этого хотела, – говорит Эбигейл. – Но не так. Не так, чтобы тебе приходилось… заставлять себя.

Где-то существует хороший ответ на ее слова, но я его не вижу. Поэтому отвечаю тем, что есть. Самыми правдивыми словами.

– Прости меня, – говорю я.

Эбигейл вздыхает, тяжело и долго.

– Ты меня тоже, – произносит она. – Я знала, что что-то не так, и надо было надавить на тебя посильнее, заставить тебя выговориться или самой все разорвать, но… Я думала, мы надолго, понимаешь? По крайней мере, до конца школы.

– Тебе не за что извиняться, – говорю я, и это правда. – Виноват я. Во всем.

Минуту Эбигейл молчит.

– Эй, Сэм?

– Да?

– Можешь кое-что пообещать?

На этих словах я замираю. Потому что обещания – вещи серьезные. Потому что некоторым обещаниям я придавал больше важности, чем другим, хотя на деле не должен был давать их вовсе.

– Смотря что это, – говорю я.

Улыбка Эбигейл слабая и печальная.

– Если ты собираешься встречаться с Новой… не надо. По крайней мере пока.

– Мы не будем…

– Вы могли бы, – перебивает она. – Возможно, вам даже стоит, но не сейчас. Сначала разберись со своей фигней, а она пусть разберется со своей. Так вы не поторопитесь с тем, чему нужно время созреть, и не сделаете друг другу больно.

– Мне жаль, Эбигейл, – повторяю я.

Эбигейл встает и протягивает мне руку.

– Не жалей, – говорит она. – Делай лучше.

Глава 22

Нова

Я знаю, что по большому счету Земле миллиарды лет – на ней и динозавры пожили, и Сикстинская капелла построилась, и секвойи выросли, – но тяжело не думать, что со мной приключилась худшая вещь на свете.

Утверждение становится еще более смешным, если учесть, что я стою на улице у фонтана в платье, которое стоит больше, чем четыре университетских вступительных взноса. Но все равно.

Когда в ответ на мое сообщение с криком о помощи приезжает мама, я жду, что она прибудет в такси или на велосипеде, который мы таскаем из дома в дом, но редко используем. Вместо этого маму привозит Кит, и я немножко умираю внутри. Почему именно папа Сэма?

Он открывает маме дверь, бросает на нее многозначительный взгляд, поворачивается ко мне, облокотившейся на каменную стенку, и говорит, улыбаясь:

– Я припаркуюсь на студенческой парковке. Не торопитесь. Напишите, когда вас забрать, ладно?

– Спасибо, Кит, – говорит мама, закрывая дверь. – Я дам знать.

Она не походит ко мне сразу, а делает эту штуку, которую любят родители: смотрит на меня так пристально, словно пытается разгадать мои мысли.

У мамы такой суперспособности нет. Иначе бы мы тут не стояли. Если бы она знала меня