Дотла 2. Красная королева - Анна Эйч

Киваю и кутаюсь в плед, который мне выдали сотрудники скорой помощи, несмотря на то, что на улице жара, меня все равно знобит, кажется, холод идёт изнутри – от того места, где раньше было сердце.

– Дениса отпустят? – хрипло задаю вопрос, не зная, какой порядок действий в таких случаях.

– Конечно. Сейчас он на допросе у нашего подразделения, после чего мы отвезём его в штаб-квартиру, откуда его можно будет забрать.

– Забрать?

– Да, Денис передал нам контакты своего брата как доверенного лица, с кем связаться в случае, если ему что-то понадобится или он… – Литвинов не заканчивает фразу, пытается подобрать более мягкий синоним.

– Погибнет?

– Да, простите, таков протокол.

– Но он жив и его отпустят?

– Да, не переживайте. Денис блестяще справился со своей задачей. Думаю, его даже наградят.

Снова машу головой, и мы погружаемся в слегка неловкое молчание. Вижу, что он ещё что-то хочет спросить, но не осмеливается.

– Виктория, есть ещё кое-что…

Я съёживаюсь в ожидании новой шокирующей информации.

– Ваш отец… он хочет поговорить.

Молчу, чувствую, как ускоряется пульс и отдаётся неприятной болью в висках. Во рту появляется металлический привкус страха.

– Вы вправе отказаться, но преступники такого уровня на особом контроле у Интерпола. Его могут отправить в закрытую тюрьму, дать пожизненный срок, и это может быть вашей последней возможностью увидеться с ним.

– Да, я понимаю…

Литвинов изучает меня сочувственным взглядом, ожидая ответа. Но, не получив его в течение пары минут, решает не давить и дать мне немного больше времени на раздумья.

– Ладно, в общем… я дам вам минутку. Вернусь через час, а вы пока попейте кофе. Я попрошу кого-нибудь принести вам еды. Отдохните, и когда будете готовы – дадите ответ. Договорились?

– Да, спасибо.

– Вам спасибо. Отдыхайте.

Он выходит из комнаты, а я не могу сдержать рвущуюся из сердца истерику. Папа… Я его уничтожила. Он был отвратительным отцом, он убийца, тиран, мафиози… но он меня вырастил, дарил подарки и играл со мной в настольные игры – до шести лет, конечно, но в те редкие моменты, которые я помню, он был моим отцом. Настоящим отцом.

Оплакиваю крупицы своего счастливого детства, и слёзы полосуют щеки противными щиплющими солёными ручейками, оставляя горький привкус на губах. В груди растёт ком, который не даёт дышать.

Через час Литвинов приходит за ответом, и я соглашаюсь. Мне необходимо взглянуть в глаза отцу, принять в последний раз его гнев, прожить и пережить этот момент. Нам нужно поставить точку в истории отцов и детей.

Глава 25. Отцы и дети

Вика.

Сижу в зале свиданий перед толстым стеклом, разделяющим две стороны мира. Ряды кабинок с потрескавшимися пластиковыми сиденьями, исцарапанные телефонные трубки, висящие на коротких шнурах и запах хлорки – картина под названием «отчаяние».

Смотрю на пустой стул по ту сторону стекла и жду. Пальцы машинально барабанят по столешнице. Он не заслуживает моего волнения, поэтому я успокаиваю дрожь в руках и убираю их под стол. Металлическая дверь на той стороне открывается. Конвоир что-то говорит, кивает в мою сторону. Отец медленно идет к стеклу – и хоть он сейчас в тюремной робе, на лице всё та же наглая ухмылка. Садится, недолго и оценивающе смотрит на меня, а затем лениво тянется к трубке.

– Здравствуй, доченька.

Липкий, вязкий сарказм.

– Здравствуй…

– Тебе удалось меня впечатлить, – начинает он, словно ничего особенного не произошло, и я чувствую знакомый холодок – Знаешь, я даже горжусь тобой. Обвела вокруг пальца, выманила на свадьбу… браво! Ты и правда становишься королевой, достойной своего королевства.

– Боже мой, папа, нет больше никакого королевства…

Он лишь усмехается, как главный злодей, у которого всё под контролем.

– Ты серьёзно думаешь, что это задержание что-то меняет?

– Дом опечатан, все счета арестованы, всё кончено. Империя пала, прими это, – пытаюсь достучаться до него.

Он только сильнее смеётся – от души, в голос, будто я ему тут анекдоты рассказываю.

– Ты всё та же наивная Виола. Неужели думаешь, что я не мог предвидеть такого исхода? Детка, Арула – это древнейший род, мы не вчерашние стартаперы, мы династия. Я никогда не складывал все яйца в одну корзину. Это далеко не конец.

От его слов всё внутри леденеет. Он блефует или серьёзно? Если второе, то мне и всем, кто замешан в этой операции, стоит бояться.

– Я не за этим сюда пришла, – выдавливаю из себя максимально уверенный тон, – чтобы слушать, какой ты сильный и всемогущий. «Я пришла посмотреть тебе в глаза и сказать, что… – на мгновение замираю, сглатываю образовавшийся ком в горле из слёз и страха. – Сказать, что я прощаю тебя!

Отец точно не ожидал такого поворота, поэтому сам немного теряется. Надо же, сам Стефан Арула сбит с толку. Кажется, я и правда изменилась, повзрослела, научилась наконец читать людей и влиять на них. Больше не марионетка в чужой игре.

– Извини, мне послышалось? Ты меня прощаешь? – он удивлённо сверлит меня взглядом, приподняв свою смолисто-чёрную бровь.

– Да, папа, я прощаю тебя за сломанное детство, за полное игнорирование моих желаний, за то, что убил мою близкую подругу и пытался сделать из меня ту, кем я не являюсь. Я прощаю тебя за то, что уничтожил жизни стольких людей. Я прощаю тебя, хоть ты этого и не заслуживаешь, но ты понесёшь наказание, и думаю, это справедливо.

– Ты совсем не знаешь жизни, Вилли, – он надменно цокает языком, специально принижая мою значимость, подчёркивает, что перед ним не взрослая самодостаточная женщина, а маленькая наивная девчонка, которая придумала себе сказку и слепо верит в неё.

– Я знаю, в каком мире хочу жить, – отрезаю, не поддаваясь на его провокацию. – И в этом мире нет тебя и таких, как ты. Я не хочу иметь ничего общего с наркотиками, грязными деньгами, даже с твоим холдингом по производству алкоголя. Мне этого не нужно. Поэтому избавь меня от своих высокопарных угроз в стиле фильмов Гая Ричи – я не поведусь на твою манипуляцию.

– Это не манипуляция, – фыркает он, не показав ни одной эмоции. Лицо как маска. – Ты моя дочь, и я хочу уберечь тебя…

– Убив заодно? – выстреливаю я, не понимая его наигранной заботы.

– Ты не сделала ничего страшного. Обычный подростковый бунт.

– Господи… – я устало вздыхаю, как ему удается так искусно отыгрывать непоколебимого ублюдка, будто он сейчас не в оранжевой робе, а