Когда небо обращается в пепел - Нин Горман

– Нарисуй-ка мне тут партитуру припева «Братьев», пожалуйста.

– Могу я спросить зачем?

– Нет, это будет сюрприз.

– Сюрприз? – удивленно переспрашивает он, уже начиная вычерчивать линии нотного стана.

Я стараюсь сдержать бурлящую внутри радость и молчу: пусть помаринуется. Зак понимает, что я не сдамся, пока не получу то, что мне нужно, поэтому старательно выводит ноту за нотой. Наконец я забираю у него лист и милостиво отвечаю:

– Вставай, нам нужно кое-куда сходить.

Зак не ждет дальнейших объяснений, он быстро хватает свои вещи и безо всяких церемоний запихивает в сумку, после чего с широкой улыбкой встает из-за стола. Он едва не подпрыгивает от нетерпения, словно ребенок, которого пообещали сводить в «Диснейленд», с той единственной разницей, что он понятия не имеет, куда я его веду. Его врожденный энтузиазм вернулся, и у меня на душе становится теплее.

Выйдя на улицу, мы несколько минут шагаем молча, но я чувствую, как Зак разве что не искрит от любопытства.

– Неужели ты не дашь мне даже ма-аленькую подсказку? – не выдерживает он.

– Не-а, – я подмигиваю ему. – Но обещаю, тебе понравится.

Я проверяю в телефоне, что мы движемся в правильном направлении. Четверть часа спустя мы подходим к тату-салону, я останавливаюсь, и Зак следует моему примеру. Смотрит на вывеску, потом на меня – и снова на вывеску, словно понимает, что я задумал, но не совсем. Когда он опять переводит взгляд на меня, я улыбаюсь, подтверждая его догадку.

– Правда, что ли? – спрашивает Зак, видимо до конца не веря. Он буквально светится от счастья.

– Ага, правда. Ну, что думаешь?

– Что я думаю?? Ты еще спрашиваешь?!

За долю секунды мой друг становится собой – тем Заком, который не может сдержать переполняющую его энергию и кипучую радость. Он хватает меня за руку и тащит в салон. От волнения и спешки в дверях он врезается в человека.

– Смотри, не сломай тут ничего, – подкалываю я Зака.

– Я сделаю татуировку, даже если переломаю себе все кости! – отвечает он, потирая ушибленное плечо.

Возможно, для Зака этот салон тоже своего рода «Диснейленд». Он завороженно оглядывается: из колонок грохочет тяжелый метал, стены покрыты бесконечными фотографиями татуировок. Из подсобки навстречу нам выходит татуировщик, я иду к стойке, пока Зак продолжает рассматривать рисунки на стенах. Я объясняю тату-мастеру, что мы хотим, он слушает не перебивая. Когда я заканчиваю, он спрашивает, достаточно ли нам лет, и я без колебаний отвечаю «да», то есть вру и не краснею.

– Зак, что думаешь насчет того, чтобы разделить партитуру вот здесь? – Мне все-таки приходится отвлечь Зака от созерцания чужих татуировок.

– Да, годится, – кивает он, глядя на листок.

– Тебе какая половина больше нравится: первая или вторая?

– Я бы взял вторую, если ты не против.

– Ага.

– Я сейчас перерисую начисто, чтобы рисунок нормально ложился на руку, – говорит татуировщик. – Это быстро, можете сесть подождать.

Я сажусь на маленький диванчик, а Зак продолжает взволнованно расхаживать по салону, словно ему только что сделали укол дофамина.

– Потрясающая идея, Эш… ПОТРЯСАЮЩАЯ! Лучше и придумать нельзя!

Мне нравится, когда он такой – весь брызжет эмоциями, буквально озаряя ими пространство вокруг.

Закончив, татуировщик возвращается к нам, и мы оцениваем, что у него получилось. Потом он просит нас подписать отказ от претензий, попутно пробегая глазами наши фальшивые удостоверения личности. К счастью, он особенно их не разглядывает и вскоре приглашает нас в заднюю часть салона.

Сначала в кресло сажусь я, Зак устраивается на стуле неподалеку. Тату-мастер накладывает трансферную бумагу с эскизом мне на запястье. Сердце бьется так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, но вовсе не от страха – в конце концов, это не первая наша татуировка.

Как-то раз на вечеринку, где мы все немного перебрали с алкоголем, один тип притащил недавно купленную машинку для татуировок. Нас с Заком даже уговаривать не пришлось, чтобы мы согласились стать подопытными кроликами. Изначально предполагалось, что это будет симпатичная ласточка, но в итоге получился умирающий голубь, словно нарисованный пятилетним ребенком. Вот только эта недоптица ничего не значила для нас с Заком, она так и осталась лишь напоминанием об очередном приключении, которое мы нашли на свою голову. А теперь речь идет о том, чтобы навсегда запечатлеть на своем теле ноты нашей песни. Ноты, за которыми скрываются слова о том, что мы чувствуем друг к другу.

Так что нет, мне не страшно, а сердце колотится от осознания важности момента – и того, что он значит для нас обоих.

Вот и все… Иголки тату-машинки впиваются в кожу, постепенно вычерчивая на ней линии партитуры. Не могу удержаться и поднимаю голову – посмотреть, что написано на лице у Зака. Он улыбается, заметив, что я за ним наблюдаю, и я, разумеется, улыбаюсь в ответ.

Когда приходит черед Зака садиться в кресло, он никак не может успокоиться и ерзает, как взбудораженный ребенок. Я знаю, что его тоже не пугают иголки. Просто моего друга переполняют чувства, которые он никак не может усмирить. К счастью для тату-мастера, едва машинка снова начинает жужжать, Зак затихает, и рука его лежит неподвижно.

Наконец мастер завершает работу над второй половиной партитуры, и Зак любуется результатом на запястье. Он до того расчувствовался, что вот-вот заплачет. Я смотрю на него и понимаю, что у меня тоже слезы подступают к глазам. Повинуясь внутреннему порыву, я подношу свою руку к его, чтобы части мелодии сложились вместе. Но мне кажется, что этого недостаточно, и тогда мы сплетаем пальцы.

– Спасибо, – едва слышно шепчет Зак.

– Тебе спасибо, что не даешь мне упасть, – без колебаний отвечаю я.

И, словно желая доказать, что так будет и впредь, Зак улыбается и заключает меня в объятия.

– Скай – Проблема семантики

I know where we've been

How'd we get so far?

What if, what if we start again?[47]

Start Again, Red

Мы так до сих пор и не поговорили о беременности, словно по умолчанию сочли это запретной темой, которой лучше не касаться, чтобы не разрушить наши едва восстановленные отношения.

Но порой, когда Эш думает, что я сплю, он осторожно гладит мой живот, словно хочет почувствовать, как шевелится ребенок. А я