Соучастники в любви - Луна Лу

– Он должен был страдать, как страдали мы с мамой из-за него. Этот неудачник не был способен обеспечить семью. Вместо этого он напивался каждый день и срывался на нас… – Его взгляд будто становится стеклянным, а лицо все больше хмурится. – Когда я стал старше, то всегда пытался принять удар на себя, чтобы маме меньше досталось. Особенно когда она была беременна двойняшками. И я просто… Черт, я радовался, когда мне доставалось от отца. Потому что я знал, что только так он оставит маму в покое. Хотя бы на время.

– Боже мой, Нейтан… – говорю я, едва сдерживаясь, чтобы не дать волю слезам.

– Отец любил поиздеваться. Всегда давал мне понять, какое я ничтожество. За каждый мой косяк он тушил об меня окурок. А косяком считалось любое непослушание и дерзкое слово. Поэтому я весь в татуировках… Чтобы не видеть следов, – каждое его слово будто ранит мою собственную душу. – Не позволять его поступкам влиять на меня даже после того, как он сдох.

– Мне так жаль…

Вспоминаю, как вчера назвала его татуировки «тупыми», и чувствую угрызения совести.

– Не жалей меня. – Он побледнел. – Знаешь… может, я заслуживал этого.

«Боже. Он действительно верит в то, что говорит!» – думаю я, и его лицо расплывается из-за слез в моих глазах.

– Нет… Ни один ребенок такого не заслуживает!

– Может, отец просто знал, кем я вырасту, – продолжает он, смахивая с моих щек слезы своими пальцами, а затем вздыхает: – Ну вот, ты снова из-за меня плачешь.

– Не говори так, Нейтан. Не вини себя в том, что сделал твой отец! – Я обнимаю его, уткнувшись ему в шею, и чувствую, как быстро бьется у него сердце.

Представить не могу, каково пришлось Нейтану. Теперь я понимаю, что, хотя мы росли в одном городе, мы жили в совершенно разных мирах.

– Мне нечем дышать, Бель.

Он мягко смеется, и тогда я замечаю, что слишком крепко сжала его в своих руках.

– Извини.

Выпускаю Дивера из своих объятий, приглаживая его волосы, и в районе виска нащупываю небольшие участки голой кожи. Шрамы?

Без слов поняв мой вопрос, Дивер говорит:

– Ага, это тоже мне от отца досталось.

Сердце сжимается, когда я гляжу на Нейтана, который безрадостно улыбается, поджав губы. Прежде я не замечала эти шрамы – наверное, потому что его темные волосы всегда в безупречном беспорядке.

– За что?

– В тот вечер он узнал, чем я занимаюсь на улицах. – Он отпускает взгляд, теребя пальцами голубую ткань моих «штанишек». – Когда я вернулся домой, отец, как обычно, был в стельку. Он стал психовать и швырнул в меня бутылку пива. Попал в висок, было дохрена крови. Но ему показалось этого мало, и тогда он попытался выбить из меня все дерьмо. Но, как видишь, не вышло, – хмыкает Нейтан, качнув головой. – Этот неудачник и здесь облажался.

– Господи… Сколько тебе было?

– Тринадцать.

По спине бежит дрожь, а сердце будто сжимают в тисках от того, что Нейтан говорит об этом так спокойно. Похоже, что вещи, кажущиеся для меня дикостью, для него – обыденность, часть его реальности. Да, определенно, восточный район Хеджесвилля – совершенно другой мир.

Не в силах произнести что-либо, я просто гляжу на Нейтана. И сейчас я не вижу в нем преступника, главаря уличной банды или психопата. Нет. Я вижу сломленного ребенка. Я вижу мальчика, который рос в аду. Мальчика, которого избивал собственный отец. Мальчика, который нуждался в любви. Мальчика, который, не получив ее, не перестал заботиться о других. Я видела, что он заботится о своей семье. И я чувствую, что он заботится обо мне.

Сердце разрывается, и мне хочется, чтобы он больше не чувствовал этой боли. Каким-то, этот парень вызывает во мне желание заботиться о нем, обнимать и давать ему любовь, в которой он нуждается. Но я продолжаю просто сидеть на его коленях, лицом к лицу, не пытаясь снова приблизиться, потому что знаю, что ему сейчас нужно выговориться.

– Как он умер? – наконец спрашиваю я.

Нейтан, снова помрачнев, хмурится и шумно вздыхает.

– Мне было шестнадцать. Я тогда намного реже появлялся дома. Но в тот вечер заехал навестить маму и двойняшек – привезти им продуктов и все такое. Деньги я матери не давал. Знал, что этот урод отберет и пропьет все. Отец был пьян, и когда увидел меня, то снова взбесился. Стал орать и лезть в драку, но я был уже сильнее него и сопротивлялся. Я увернулся, а он споткнулся, упал и ударился об угол стола головой. Тупая смерть для тупого ублюдка… – Судорожно выдохнув, он качает головой. – Знаешь, что самое ужасное? Мама пришла на шум и увидела его тело, кровь… То, как она смотрела на меня тогда…

Он замолкает, опустив голову, и я вижу, как блеснули его глаза под темными ресницами. Быстрым движением смахнув слезы и шмыгнув носом, он продолжает:

– Она запаниковала и позвонила в полицию. Смерть отца признали несчастным случаем, но меня задержали в тот вечер. Нашли в кармане куртки немного товара. Недостаточно, чтобы засадить до конца жизни. Но достаточно, чтобы я отсидел три года за хранение.

Пораженная такой откровенностью, я молчу, не в силах произнести и слова. В груди что-то болезненно сжимается от вида Нейтана, такого несчастного и уязвимого. Он избегает моего взгляда, едва сдерживая слезы, и я почти физически ощущаю, как ему неловко. Но я не хочу, чтобы он стеснялся выражать свои чувства. Не при мне.

Ощущаю на себе его прерывистое теплое дыхание. Будто он собирается снова что-то сказать, но вместо этого молча опускает голову мне на плечо. Я опускаю руку ему на затылок и, поцеловав его в макушку, прижимаю к себе. Надеюсь, он почувствует то же, что и я. Почувствует, что может рассказать мне все, что может рыдать при мне и быть самим собой. В ответ он обнимает меня, и я ощущаю, как моя майка в районе плеча становится влажной. Его большое и крепкое тело в моих руках трясется от редких безмолвных всхлипов, и он сжимает мои ребра сильнее, впиваясь пальцами в майку, а тишина в трейлере нарушается его едва уловимыми прерывистыми вздохами.

Может ли чужая боль ощущаться так остро? Откликаться в моем сердце так, словно я храню ту же боль, что и он? Может ли что-то сейчас быть важнее для меня, чем этот парень, рыдающий на мне? Такой уязвимый, открытый и нуждающийся в ком-то,