Черноокая печаль - Зарина Солнцева

Ух, уж этот бесстыдник! Как же он меня мучал, ни мольбы мои, ни стоны не остановили! Да и я хороша! Накричалась настолько, что стыдно теперь носа выказывать из покоев. Как глянуть в очи других беров и их женщин не знаю. Хотя теперь-то я уже не та, что сюда пришла.

Хотя не на кого и не нажаловалась. Нет, не от сердобольности. Просто позабыла обо всем на свете! Да и Третьяк, думы у меня есть, что сам все усек и наказал.

По крайне мере, когда сегодня я спустилась в общий зал, бабы на меня и не смотрели. Как от Власты шугались. Мне, быть может, десятину назад и неловко было бы от таких покорных взглядов. Но не сейчас. Я теперь их гнилые душонки насквозь вижу.

Впрочем, сорить властью не стала. Даже за стол с ними не села. В первые за пару дней вырвавшись из плена ненасытного бера, мне хотелось чуток погреть косточки на солнышке.

— Ну слава богам живая, а то я уже грешным делом подумала, что Третьяк тебя до смерти залюбил!

Агния появляется из-за угла так быстро и неожиданно, что я подпрыгиваю на месте. А стоявший возле крылица Мирон, что услышал ее слова, лишь неодобрительно на нее поворчал.

— Агния, ну что ты городишь? Постыдилась бы?

— А чего стыдиться? — важно поднимает она курносый носик. — Они муж и жена. Не по сеновалу же кувыркаются с кем ни попадя!

Сказала она достаточно громко, чтобы две мимо проходящие медведицы высокомерно подняли подбородки и одарили меня недовольным взглядом.

— Ты еще мала для таких разговоров!

Строго запричитал Мирон, но девчушка лишь фыркнула.

— Мне уже семнадцать зим! Уже замуж пора, какой ребенок, Мир?

Бер озадачено нахмурил брови. И тут же, будто опомнившись, глянул на нее то ли испуганно, то ли строго.

— Ты же не...? Только попробуй мне!

— Да будет тебе, Мирош, серчать! Я мужа жду! Вот с ним на ложе и лягу. И вообще, что ты меня строишь, а?

Беспомощно отпустив руки, бер умоляюще глянул на меня. Братский розговор с младшей не задался. Она очевидно слишком быстро выросла, а он и не заметил.

— Ладно уж, милая, — хватаю ее под локоть и незаметно подмигиваю Мирону. — Пошли посплетничаем!

— Это да. — Довольно кивает Агнеша. — Это мне по вкусу.

И я ее увожу.

К слову, юная медведица всю нашу прогулку до леса трещит без умолку. Показывает, рассказывает. По пути мы встречаем беров. Те любопытно меня разглядывают. Здороваются. Поздравляют с свадьбой. Приветливые такие, светлые взгляды. Кто и шутит. Другие спрашивают, не обижает ли меня Третьяк? Если ж то, то они всем миром за меня ему всыплят.

Хорошие они. А бабы у них ядовитые змеи. Таких кнутом строить надо!

Другие спрашивают, не осталось ли у меня в родных краях незамужних сестер, а может овдовевших?

С печальной улыбкой мотаю головой. Достойные погибли, а те, что остались...таким берам не надо. Таких у них и самих вдоволь.

— Вождь.

Без особого энтузиазма и радости в голосе отпускает голову Агния перед высоким, широкоплечим мужчиной, что идет нам навстречу. Вот он-то похож на Третьяка как две капельки воды, только волосы заплетены во множественно косичек, и постарше будет.

Повторяю ее жест. Отпускаю голову вниз в приветствие. Дожидаясь, пока бер пройдет мимо, но он останавливается напротив нас.

— Неужто братец наконец-то отпустил тебя на белый свет, Наталка?

То ли хмыкает он, то ли шутит. Я слегка краснею, не зная, что ответить.

Но, к счастью, бер недолго заставляет меня рдеть. Достает из кармана дивный кулон на цепочке. Цепочка золотая, а внизу аккуратный овальный камень. Зеленый такой, слегка туманный.

— Мы не смогли тебя по традициям принять. Не держи на это зла. Так уж получилось... Третьяк заранее не предупредил, да и ворог у нас в лесах бродил. Поэтому дарю сейчас. Позволь надеть.

Недоуменно смотрю на него. Не зная, как поступить. Принимать подарки не от своего мужа — позор и вздор! Но бер доброжелательно мне улыбается.

— Тебе еще не ведомы наши традиции, косяк Третьяка. А Агния не такой уж хороший учитель, — молодка морщится от его слов, но молчит. — По нашим обычаям, когда женщина входит в семью мужа, его братья и сестры обретают в ней сестру, а родители — дочь. Посему как члену семейства и ветви даруют подарки. Это мой тебе подарок. Нефритовый кулон с дальних земель лисьего народа. Вниз по Молочной реке к югу, к закатному солнцу.

Неуверенно ему киваю. И позволяю ему надеть на меня кулон.

— Спасибо.

Неловко благодарю.

— Будьте счастливы.

Кивает мне и уходит. Смотрю в спину удаляющегося бера. И слышу бурчание Агнешы рядом.

— Что-то он подозрительно добрый.

— Это плохо?

Кошусь на нее.

— Пока не знаю. Одно мне ведомо точно: тебя признали невесткой. Если это сделал вождь, то и Власте деваться некуда!

А к вечеру приходят сундуки с подарками и от Тихомира. Шелк и разные нити да ленты. Для платьев и одежки.

Третьяк еще не пришел с дозора. Меня к работе на кухне не кличут. И я чую очень сильно, что это не что иное, как затишье перед бурей.

Даже неохота шелка и подарки рассматривать от побратимов мужа. Они полились нескончаемой чередой в этот вечер.

Очередной стук в дверь, и я тяжко вздыхаю. Наверное, опять с подарками пришли.

Встаю, дабы отворить дверцу. А там бледная, как свежий снег, Озара.

Смотрит на меня испуганно, почти не дышит, глаза широко распахнуты.

— Я... я... сняла бусы... — заикается медведица, отчаянно потирая шею. Готовая вот-вот разреветься. — В тот же вечер... И... Я... Ну... Ощущения странные...

Потирает живот. На ресницах дрожат слезы.

— Мне... Кажется... Что... Я... Чую дитя...

Хватаю ее за руки и тут же с силой тяну в наши с Третьяком покои. Захлопываю дверь за нами и усаживаю ее на край кровати. Даю попить воды, налив из глиняного кувшина на подоконнике.

— Ну ты чего, милая? Чего испугалась? Не хочешь дитя?

Она всхлипывает.

— Хочу... Очень хочу. — Прячет лицо в ладонях. — Днем и ночью молюсь. Думала уже всё...

— Так от чего плачешь?

Она на миг замирает. Тянет ко мне руки, хватает за ладонь, судорожно просит:

— Скажи, молю богами, правду... Те бусы, они... Это они... Моих детей убили.