Босс замедленного действия - Оливия Хейл

Мама звонит во время завтрака и поет. Она делала так каждое утро моего дня рождения сколько я себя помню, даже в студенческие годы, когда я просил ее не делать этого. Я включаю громкую связь в машине по пути на работу и ловлю улыбку Тома на переднем сиденье.

Так что день отличный, в общем и целом. Еще лучше перспектива того, что Одри проведет ночь у меня сегодня. Сначала она идет выпить с коллегами, а я ужинаю с мамой. Не мог и желать лучшей среды, не говоря уже о дне рождения.

Но потом я вижу сообщение на телефоне.

Оно с незнакомого номера. Всего несколько невинных строк, которые падают как пушечное ядро в мой день.

«С днем рождения, сын. Трудно поверить, что уже прошло тридцать три года с тех пор, как ты осчастливил нас с мамой своим появлением. Если захочешь поговорить, по телефону или лично, я здесь. Был бы рад возможности увидеться. Папа».

Главный вопрос, который у меня возникает — как он нашел мой номер. Не чего он хочет, нет, потому что я не дурак. Он хочет денег. Он хочет облапошить меня, как и многих других, пробраться в мою жизнь. И скажет все, что нужно, чтобы добиться этого.

Мое настроение внезапно становится черным. Беспросветная тьма, ночь без солнца. И это тоже бесит. Что он все еще способен злить меня спустя столько лет. Я задвинул его на самое дно сознания не просто так, потому что я, блин, ненавижу чувствовать себя так. Ненавижу вообще что-либо чувствовать по отношению к нему.

Раздается робкий стук в дверь.

— Что? — рявкаю я. Если это снова Уэсли с подобострастной улыбкой, клянусь Богом, я…

— Это Тим, — говорит мой помощник. — Здесь журналистка из отдела расследований на встречу. Она говорит, что было запланировано?

Это должна быть Одри.

Я провожу рукой по волосам, заставляя голос расслабиться. Загоняю его обратно в обаятельные, гладкие манеры, которые оттачивал годами. Даже это — наследие моего отца.

— Впусти!

Дверь открывается, и входит она, с огромной коробкой в руках.

— Файлы, которые вы запросили, — говорит она. Ее глаза многозначительно расширяются. Призывая меня подыграть.

— Точно, — говорю я Тиму. — Спасибо. Передвинь мою следующую встречу на десять минут позже.

— Да, конечно, — говорит он, закрывая за собой дверь.

Я встаю.

— Мелкая?

— С днем рождения, — она усмехается, пересекая пространство ко мне. — Я принесла тебе кое-что.

— Я вижу. Файлы, судя по всему.

Она усмехается и ставит коробку на мой стол. Прямо поверх документов, которые я просматривал.

— Мне потребовалось много скрытности, чтобы принести это тебе. Даже сейчас уверена, что кто-то меня спалит. Спросят, почему я на исполнительном этаже.

— Я тебя прикрою, — говорю я. Это будет легко задним числом добавить в календарь.

Ее улыбка снова вспыхивает.

— Я надеялась на это. Смотри… та-дам! — она снимает верхний кусок картона, открывая крошечную коробочку для пирожных. Внутри один кекс со свечкой. — Он не зажжен. Я планировала, но выключить пожарную сигнализацию было бы не особенно скрытно.

— Верное решение, — я смотрю на кекс и на ее широкую, ожидающую улыбку и тянусь к ней. Она помещается в моих объятиях так, будто всегда там была. Потому что так и есть. Я целую ее крепко, словно могу забыть сообщение в телефоне и чувства, бушующие внутри. Исчезните, говорю я им. Вас здесь нет.

Когда я поднимаю голову, она выглядит ошеломленной.

— Что ж, — шепчет она. — С днем рождения, определенно.

Я усмехаюсь и тянусь за кексом.

— Ты правда принесла это сегодня на работу для меня?

— Я улизнула во время обеда. Пришлось взять огромную сумку, чтобы пронести обратно незаметно от Деклана.

— Деклана?

— Мой сосед по столу, — говорит она. — Ты с ним говорил, помнишь? Он замечает все.

— Да, — я смутно припоминаю долговязого парня в очках. В тот день было много имен.

— Это кекс с морковным вкусом, — говорит она, и выглядит такой гордой собой, что я целую ее снова.

— Ты запомнила?

— Да. Твой любимый вид, — она оглядывается на закрытую дверь кабинета, щеки раскраснелись от волнения. — Боже, чувствую себя так, будто делаю что-то запретное.

Я опираюсь о стол. Она помещается между моих ног, руки останавливаются на моей груди.

— Преступление против человечества, — говорю я. — Навестить мужчину, с которым встречаешься.

— Который также мой начальник, — напоминает она, улыбаясь.

С каждой секундой с ней в руках напряжение уходит из меня.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Просто отправить сообщение было недостаточно, — она поднимается на цыпочки и быстро целует меня в губы. — Могу я спросить о твоем плохом настроении тоже, или это его усугубит?

Я кладу голову ей на макушку.

— Ты заметила?

— Да, — говорит она. — Но ты очень старался это скрыть.

— Ты только что очень помогла.

— М-гм. Я рада, — но Одри не останавливается на этом. Она откидывается назад, волосы слегка растрепаны от моих прикосновений, и встречает мой взгляд. В нем добрая заинтересованность. — Уэсли тебя расстроил?

Я фыркаю.

— Нет. Он кроток, как ягненок.

Она хмурится.

— Правда?

— Да. Нет, дело не в нем. И вообще не в «Globe».

— Тогда в чем? Ты тайно ненавидишь свой день рождения?

— Нет, — я провожу пальцем по ее челюсти и нахожу край нижней губы. Она мягкая, но обманчиво. Под этим есть сила. — Мой отец прислал мне сообщение.

— О?

— Мы не общались много лет, это впервые.

Ее рот приоткрывается под моим пальцем.

— Мне жаль, Картер.

— Жаль, — повторяю я. Возможно, это то, о чем стоит жалеть, но я не могу найти этого чувства. — Есть веская причина, почему мы не общались.

Руки Одри находят воротник моей рубашки, пальцы обхватывают ткань, касаясь моей кожи.

— Хочешь рассказать мне об этом?

Умный ответ — нет. Особенно здесь, в моем кабинете, и особенно когда я едва сдерживаю вспыхнувшее раздражение.

Но, видимо, сегодня я не очень умен.

— Он недавно вышел из тюрьмы.

Глаза Одри расширяются, на ее красивом лице такое потрясение, что я мягко убираю ее руки с рубашки. Вместо этого сжимаю край стола, создавая дистанцию между нами.

— В тюрьме? — говорит она. — Ты никогда не упоминал его раньше. Поэтому?

Я думаю о ее описаниях своей семьи. О стоматологах и хиропрактиках, о брате, за которого она переживает. О вечеринках в честь выхода на пенсию и ванильном мороженом. Насколько иной, должно быть, кажется ей моя история.

— Одна из причин, да. Он нехороший человек, — говорю я. Одри молчит, просто смотрит на меня своими большими глазами. Мои зубы сжимаются. — Он много ездил по делам, когда я был