Босс замедленного действия - Оливия Хейл

— На кухне, — тихо повторяю я. — Значит… рядом с твоей микроволновкой в углу.

Ее ногти впиваются в мою кожу.

— Будь добр. Не у всех нас есть миллионы.

— Но крыса. Ты сказала Пирсу?

— Он ничего не будет с этим делать. Но я купила яд.

Я закрываю глаза. Мысль о ней в таком месте беспокоит меня сильнее, чем я думал. Это, как иголки под кожей — знать, что, прощаясь с ней, она возвращается туда. Живет в доме с двумя практически незнакомыми людьми, даже дверь запереть не может.

— Ты молчишь, — говорит она. — Это хорошо.

— Я очень стараюсь уважать твою независимость и не звучать как мультимиллионер, — говорю я, все еще с закрытыми глазами.

— Отлично!

— И еще я обдумываю, как это будет выглядеть, если я выделю тебе в редакции огромную прибавку к зарплате.

Ее рука шлепает меня по груди.

— Категорически нет.

— Я знаю. Это невозможно. Подумай о кошмаре для отдела кадров, — я печально качаю головой и перехватываю ее руку. — Придется дать прибавку всем.

— Если бы у тебя был на это бюджет, ты бы не проводил все эти выкупы и увольнения, — она качает головой. — Нет, тебе придется просто смириться с тем, что я живу в месте, соответствующем моему бюджету.

— Ты доведешь меня до язвы.

— А ты преувеличиваешь, — она кладет голову мне на грудь, щека теплая. Я тянусь и притягиваю ее плотнее вдоль своего тела, кожа к коже, ее нога между моими.

— Холодно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Ты вырос в Куинсе. У тебя точно не было идеально ухоженного лофта тогда.

— Нет, — говорю я, гладя рукой ее спину. Ее кожа как бархат. — Но у нас не было крыс и на двери точно был замок. Это хороший район. Тебе просто попался худший вариант.

— Хвастаешься, — говорит она. — Твой папа тогда жил с вами?

Моя рука замирает на ее спине, запинается, прежде чем я возобновляю медленные, ритмичные поглаживания.

— Ты сейчас обращаешься со мной как с одним из своих интервьюируемых? Запускаешь мяч и все такое?

Она улыбается, касаясь губами моей кожи.

— Работает?

Прошла неделя с моего дня рождения, с того сообщения, на которое я не ответил. Он больше не пытался связаться.

— Возможно, — признаю я. — Я очень давно не говорил об этой части своей жизни.

— Вы с мамой не говорите об этом?

— Нет, — говорю я. — Мы пытались забыть о его существовании, честно говоря. После того как узнали обо всей лжи.

— О его другой семье?

— И его профессии, — говорю я, слово звучит сарказмом. — Он занимался растратой, уклонением от налогов, выводом денег в офшоры. Не было человека, которым бы он не манипулировал, чтобы получить желаемое. Конечно, когда я был ребенком, я считал его самым крутым. Разъезжает по работе две-три недели в месяц, с портфелем.

Одри издает мягкий, гудящий звук.

— Он был хорошим отцом?

— Когда был дома, да, — неохотно говорю я. — Мы много играли в «Монополию». Это была его любимая игра, по иронии судьбы. Он жил в квартире с моей матерью, и недели, когда он был дома, были как Рождество. Она готовила все его любимые блюда, а мне разрешали не ложиться спать, чтобы смотреть с ним телевизор, — глупость этого заставляет меня покачать головой. — Теперь мы знаем, что он поселил нас вдалеке, чтобы его настоящая семья не заметила.

— Я не могу представить, — шепчет она.

— Я тоже не мог, когда осознал. Хуже всего то, что он не был женат на моей матери официально. Его настоящая жена была его единственной законной женой.

— Но он… притворялся?

— Да. Он попросил приятеля провести церемонию, причем не рукоположенного священника. Мама не знала, пока не приехала полиция после его ареста, — я фыркаю. — Оказалось, это даже хорошо. Их активы были разделены. Один из его худших поступков обернулся одним из лучших.

— У тебя есть… то есть, у него были другие дети?

— Да.

— Значит, у тебя есть…

— Я не думаю о них так, — говорю я. Потом делаю глубокий вдох и заставляю голос смягчиться. — Не могу, на самом деле. Может, когда-нибудь. Но не сейчас. Кроме того, я даже не знаю, знают ли они о нас с мамой.

— Ты знаешь их имена?

Мне требуется много времени, чтобы ответить.

— Да. Несколько лет назад я нанял частного детектива, чтобы узнать все это. Это файл на моем компьютере, но я открывал его только раз.

Две девочки и один мальчик. Женщины теперь, на самом деле, и мужчина. Один старше меня и двое младше. На семейной рождественской открытке, которую нашел детектив, они все сидят перед красивой елкой. Над камином висят пять чулок с их именами. Включая имя моего отца.

Неудивительно, что ему так часто приходилось работать и в праздники. Он проводил их с ними.

— За что он сел в тюрьму?

— За уклонение от уплаты налогов и мошенничество. Уверен, есть еще много, за что не смогли привлечь, но, видимо, они давно шли по его следу. Ему дали пятнадцать лет, он отсидел только десять за примерное поведение, — я качаю головой. — Он обаятельный, мелкая. Мог бы впаять змеиное масло кому угодно.

Она молчит, и я думаю, слышит ли она то же, что и я. Она много раз называла меня обаятельным. Внезапно я ненавижу эту часть себя. Ту, что подражает тому, что я много раз видел у отца: с официантками, таксистами, нашим арендодателем. Эта улыбка, которую я использую, не моя.

Но она спрашивает не об этом.

— Ты скучаешь по нему?

— Нет, — отвечаю я немедленно.

Ее рука гладит мою грудь.

— Картер…

— Не скучаю. Не после того, что он сделал. Не мне, конечно, в основном моей матери. Он… злодей. Патологический лжец. Меня не удивит, если клинически он психопат или социопат.

— Ты бы хотел сказать ему все это?

Я качаю головой.

— Не говори мне, что я должен с ним встретиться, просто чтобы облегчить душу.

— Дай угадаю. Твоя мама уже говорила то же самое?

Она слишком проницательна.

— Да, — признаю я. — Но я не собираюсь. Его нет в моей жизни, тут ему не место.

Мой тон не допускает возражений, потому что если есть место, где ему точно не место, так это в постели с Одри. Я обхватываю рукой ее талию и переворачиваю нас. Она ахает, но это быстро переходит в смех, когда я утыкаюсь лицом в ее шею.

— Ладно, — говорит она прерывисто. — Думаю, этот разговор окончен.

Я целую ее ключицу, грудь, спускаюсь к мягким округлостям. Они идеального размера