Последняя королева - К. У. Гортнер

Я улыбнулась:

– Мать всегда говорила, что у вас благородное сердце.

– Склоняю голову перед ее величеством, – искренне сказал он. – Упорству, с которым она сражалась за благо Испании, могут позавидовать многие мужчины. Благодарение Богу, что у нас такая королева.

Я молчала. Только теперь я начала понимать, какие испытания мне предстоят и как тяжела корона, которую я однажды унаследую. Я вертела кубок в руках, думая о том, насколько, похоже, привык к тишине адмирал Фадрике – настоящий человек действия. Это составляло удивительный, даже тревожный контраст с безвкусицей и чванством, господствовавшими при дворе моего мужа.

– Как моя мать? – наконец рискнула спросить я. – Она здорова?

Я не могла спросить прямо, насколько расстроил ее наш визит во Францию и не усомнилась ли она в том, что столь тяжко завоеванный трон можно доверить Филиппу. Судя по тому, как поколебался адмирал, я поняла: скорее всего, так и есть. Его ответ лишь подтвердил мои опасения.

– В последнее время ее величество пребывает в расстроенных чувствах. Гранды вновь отбились от рук, пытаясь, как всегда, извлечь пользу из ее страданий. Особенно тяжко она восприняла смерть вашего брата. Многие говорят, что с тех пор она сильно изменилась. Но она продолжает исполнять свой долг перед Испанией – непоколебимо, как всегда.

– Да, – прошептала я, глядя ему в глаза. – И она никогда не ожидала, что наступит такой день.

– Нет, не ожидала. – Он все понял. – Но вы все так же ее плоть и кровь.

– Она… – я сглотнула, – она что-нибудь говорила про моего мужа?

– Нет. – Он посмотрел на мои пальцы, сжимающие ножку кубка. – Но говорили другие, – добавил он, и я отпрянула. – Вильена. Вы ведь его видели, ваше высочество? Он самый гордый из наших вельмож и причиняет больше всего беспокойства. Боюсь, он оказывает влияние на многих. Он высказывал недовольство, что Габсбург, заключивший мир с Францией, станет нашим королем-консортом. Его высочеству придется приложить немало усилий, чтобы его здесь приняли.

– Он не такой уж плохой человек, – быстро сказала я, желая защитить мужа от древней нелюбви Испании к чужакам, порожденной столетиями постоянных вторжений со стороны врагов, подобных маврам. – Он еще молод, к тому же его наставник далеко не лучший пример для подражания.

– Я вам верю, хотя своими поступками во Франции он произвел удручающее впечатление. И все же у него еще есть время проявить себя. Я лично не стану спешить с выводами, если это вас хоть чем-то утешит.

– Да, – прошептала я.

Меня вдруг охватило внезапное чувство стыда, и к глазам подступили слезы. Я встала и протянула руку:

– Благодарю вас за искренность и доброту, сеньор. Обещаю, я этого не забуду.

Поклонившись, он коснулся губами моих пальцев:

– Ваше высочество, я всегда к вашим услугам. Кем бы ни был ваш муж эрцгерцог, вы – моя инфанта и когда-нибудь станете моей королевой.

* * *

Два дня спустя, когда Филипп отдохнул и набрался сил, мы отправились под моросящим дождем в Кастилию.

– Где это пылающее испанское солнце, которое якобы слепит глаза? – пробормотал ехавший рядом муж. – Где лимонные деревья и апельсины, которые стоят целое состояние? Все, что я вижу, – камни и руины.

– Ты имеешь в виду юг. – Я тревожно оглянулась на ехавших позади грандов, с которыми Филипп перекинулся всего несколькими словами. – Скоро ты увидишь, как прекрасна Испания. Ничто не может с ней сравниться.

– Надеюсь, – проворчал он. – Учитывая, сколько нам пришлось сюда добираться.

Но когда мы въехали в Кастилию, остатки зубной боли и вся его раздражительность исчезли без следа. Весна наступила рано, и перед нами открылось плодородное плато, поросшее нежной травой. В реках Эбро и Мансанарес таял снег, сосновые и кедровые леса источали острый аромат, а с дороги разбегались олени, зайцы и перепела. То была Испания, славившаяся своим великолепием и изобилием. Филипп начал восторженно показывать во все стороны, задавая тысячи вопросов. Похоже, слегка рассеялась даже неприязнь к моему мужу со стороны Вильены, которому теперь приходилось рассказывать Филиппу о щедрости охотничьих угодий Кастилии. Судя по всему, мужчин везде интересовало одно и то же.

В Мадриде мы поселились в старом алькасаре. Шла Страстная неделя, и я повела Филиппа на крепостную стену взглянуть на ярко освещенные процессии и священников в мантиях с капюшонами, нараспев исполнявших печальную саэту – песню, обращенную к Деве Марии в час ее горя. Он с благоговейным трепетом взирал на происходящее, словно прикованный к месту, а потом вдруг развернулся ко мне, задрал мою юбку и повалил меня на дорожку, заглушив губами мои протесты. Заниматься любовью в столь священное время считалось смертным грехом, но мы так долго не были вместе, что я, не в силах устоять, позволила ему овладеть мной прямо под звездным небом, ощущая его алчные толчки в ритме саэты.

После этого все наши ссоры оказались позабыты, словно моя родная земля вернула нас к былому. Пока его придворные, которым религиозные предписания запрещали ходить в местные таверны, играли в зале в кости, мы с Филиппом предавались плотским утехам со страстью, какой не знали со дня свадьбы.

– Пожалуй, вы, испанцы, все слегка сумасшедшие, – сказал он мне однажды ночью, когда мы лежали в смятой постели, насладившись до этого зрелищем истязающих себя на улицах флагеллантов в Святую пятницу. – Никогда еще не видел такой жажды к похоти или страданиям.

Я сладострастно потянулась:

– Мы очень горячий народ.

Я ощутила легкий укол вины за то, что дала волю страстям, не обращая внимания на приличия, но решила, что Филиппу лучше поправить настроение перед предстоящей встречей с моими родителями.

Он провел рукой по моему бедру:

– Оно и видно. – Он потрогал у меня между ног. – К счастью, у нас, фламандцев, потребности куда проще.

Я хрипло рассмеялась. К этому моменту у него уже не осталось сил, так что мы просто немного повозились, словно кошки, а потом я встала и подошла к окну, оставив его дремать в постели.

Я закрыла глаза, наслаждаясь обдувающим потную кожу ветерком и вдыхая слабый аромат роз, доносившийся с невидимой плети.

Родина пьянила меня своим голубым небом, солнечным светом, запахом крови, цветов и земли. Я ничего не забыла, несмотря на всю роскошь Фландрии, ее каналы и пестрые сады. Я смотрела на узкий и необычайно яркий серп луны, и мне казалось чудом, что я могла находить удовольствие в той далекой стране. Внезапно на меня нахлынуло острое чувство одиночества и тоска по детям, и вместе с ними пришло странное ощущение растерянности, будто я не знала, где теперь мое место.

Я даже не слышала стука копыт, пока не увидела галопом влетевших во двор всадников. Широко раскрытыми глазами я посмотрела вниз: какие-то люди спешивались с взмыленных лошадей. Когда один снял шляпу и с хитрой улыбкой взглянул в сторону окна, я невольно вздохнула и отскочила назад: