На твоей орбите - Эшли Шумахер

во время такого драматичного события, как бал выпускников? Разве недостаточно узнать, что ты еще одно звено в длинной цепи истории, которая повторялась на протяжении нескольких поколений? Может, ты будешь последним звеном, ведь – опять – тебе повезло получить лучших родителей на свете, удачливый ты сукин сын, разве этого недостаточно? На сегодня, на этот вечер в «Браумс», на всю жизнь?

Теперь меня подталкивает папа:

– Сэм, что бы ты ни хотел сказать, нет более безопасного места, чем здесь.

Я вытаскиваю из самой глубины всю свою неуверенность, все те цунами, что накатывали во время каждой тренировки, каждого матча, и заставляю себя вслух произнести то, что мучило меня месяцами.

– Мне кажется, мне не нравится футбол, – говорю я.

Говорю, подняв голову и глядя на родителей, чтобы увидеть, как они расстраиваются, как на их лицах появляются разочарование и отчаяние от осознания того, что они вложили столько времени и денег в неблагодарного дурака-ребенка.

От нервов сводит живот. Родители переваривают сказанное, переглядываются, а затем вновь смотрят на меня.

И молчат.

Может, они меня не расслышали.

Может, не поняли.

Я глубоко вздыхаю.

– Я не хочу поступать в университет по футбольной стипендии, – говорю я. А затем, потому что я уже начал, продолжаю: – Возможно, я и вовсе не хочу поступать в университет. Я не знаю. Но уверен, что не хочу играть в футбол еще четыре года.

Они снова переглядываются. Их молчание меня убивает.

– Пожалуйста, скажите что-нибудь.

Очередной взгляд друг на друга, и вот мама смотрит на меня с ожидаемым удивлением. Совсем скоро за ним должно последовать негодование.

– Это все?

Теперь моя очередь сомневаться в услышанном.

– Что?

Отвечает папа, макая картошку в кетчуп:

– Ты больше не хочешь бегать с мячом, так? Еще что-нибудь хочешь сказать?

Он ест картошку, словно мы ведем обычный разговор, словно его сын каждый день меняет планы на будущее. И мама тоже: сражается с отцом за обладание кетчупом, как будто за спиной у них не стоит целая бутылка.

– Эм, нет. Это все. Я думал, вы расстроитесь.

Будь они другими родителями, они бы меня обняли, может, в слезах поделились еще чем-то, заверили бы меня, что хотят для меня счастья, что я должен был сказать раньше.

Но у нас не такая семья. У нас моя семья. Поэтому мама пожимает плечами и говорит:

– Значит, я могу убрать кубки, которые уже два месяца на камине пыль собирают?

Я моргаю.

– Наверное.

Впервые за вечер папа выглядит расстроенным.

– Это лицензированные продукты, Дон. Они стоят по сорок баксов за штуку. Не смей их выкидывать.

– А вот и выкину, если только так они наконец исчезнут с моего камина, – спорит мама. – Как только на календаре будет первое ноября, на камине должны появиться мои рождественские украшения.

Я так устал, что просто с облегчением слушаю, как весь оставшийся вечер они спорят о том, сколько украшений развесить на праздники.

* * *

Нова

Моя последняя ночь на кровати Сэма. Загорается экран телефона.

«Нужна компания?»

Вчера мы не разговаривали. Родители Сэма решили провести день в ближайшем национальном парке, чтобы «перезагрузиться». Нас с мамой пригласили, но мы отказались. На ужин нас тоже пригласили, но и тут мы вежливо откланялись.

Мы с мамой устроили свою перезагрузку, во время которой мама призналась, что подумывает создать собственную компанию, чтобы работать удаленно и больше не переезжать. У нее будет свое расписание, свои правила, и отдельно она упомянула, что мы купим дом. Не арендуем. Купим.

Мы сможем остаться.

Мы закончим последний контракт, а потом осядем, купим коврик в прихожую и – мама сомневалась, но я заставила ее пообещать – заведем кошку.

Я как раз смотрю кошачьи приюты, когда приходит сообщение от Сэма.

«Давай», – отвечаю я.

Стук в дверь все равно меня пугает. Возможно, потому, что уже почти полночь, а в последние недели мою душу словно выстирали в старой машинке, отутюжили, поносили, а затем снова постирали.

– Входи, – шепчу я с колотящимся сердцем.

Глядя, как он входит и закрывает за собой дверь, я не могу унять сердцебиение. Я вижу в нем воплощение мальчишеской сути, вижу Сэма нынешнего и прежнего Сэмми, слитых воедино.

И, как во многих сферах моей жизни, я не знаю, чего хочу и как ответить на вопрос, который он обязательно задаст.

– О таком в тесте не спрашивали, – говорит Сэм.

Он не садится на кровать, как я ожидала, а опускается рядом на колени, так что мне приходится прилечь, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– О чем?

Он облизывает губы.

– Как прощаться и что с этим делать.

– Понимаю, – говорю я. – Жаль, конечно, а то у нас были бы варианты на выбор.

Сэм наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание, когда он говорит:

– Ну, как я думаю, мы можем а) попрощаться навсегда, б) попрощаться на время или в) снова «правда пообещать».

– А что мы будем «правда обещать»?

Сэм пожимает плечами:

– Не знаю. Надеялся, что у тебя будут мысли.

Мыслей у меня так много, но самую настойчивую трудно озвучить. Еще труднее в нее поверить.

Но я заставляю себя это произнести.

– Мне кажется… – говорю я медленно. – Мне кажется, нам надо просто… дать этому произойти.

Он морщит лоб.

– Дать чему произойти?

– Всему, – говорю я. – Нам, жизни. Мне кажется, мы просто должны… позволить нашим планетам кружиться вокруг солнца, а остальное пусть вернется на круги своя. Я не знаю, кто я, Сэмми.

– Ты Нова, – говорит он, будто это просто.

Может, это и правда просто или будет просто, но не для меня, не сейчас.

– Нечестно давать друг другу обещания, если мы сами не знаем, сможем ли их выполнить, – говорю я. – Ты должен разобраться в себе, я – в себе. Может, нам сначала надо стать теми, кем мы собираемся стать, а потом мы вернемся к этому разговору?

Сэм плачет. Но я вижу, что это не слезы грусти или злости. Это слезы от хорошего прощания.

– Но ради чего все было? – спрашивает он. – Разве это не глупо? Нарушать наше «правда обещание»?

– Нет, – говорю я, зарываясь лицом в подушку, чтобы утереть слезы наволочкой. – Нет, это смело. Мы признаёмся, что вокруг нас еще нет негативного пространства и что включать друг друга в финальный рисунок неправильно, понимаешь?

Сэм смеется сквозь слезы:

– Мудрость миссис Манн с нами на века.

Я тоже смеюсь:

– И правда.

На этом Сэм встает, возвращается к двери, но останавливается, положив ладонь на ручку.

– Нова?

– Да, Сэмми?

– Последний поцелуй на ночь? Перед тем как ты уедешь?

Мне кажется, что он просит о таком поцелуе, как на балу выпускников, когда мы растворились друг в друге, и мне страшно, что тогда я заберу все свои слова назад. Буду умолять его написать, позвонить, приехать. Забуду тот факт, что я знаю себя гораздо хуже, чем хотела бы, и позволю нам медленно слиться друг с другом.

И, знаю, что это неправильно, но на мгновение я вижу, как мы обещаем, и обещаем друг другу до бесконечности, и никогда не останавливаемся подумать – из любви мы это делаем, или по привычке, или из-за всего вместе. Но я говорю:

– Да, конечно.

И правда обещаю себе, что буду сильной. Что поцелуй Сэма Джордана меня не сломит.

Я закрываю глаза и поворачиваю голову. На короткий момент я становлюсь Белоснежкой в ожидании прекрасного принца.

Но мы не в сказке. Мы рассказываем историю о короле и королеве Улиткограда и создаем свои шаблоны.

Я открываю глаза, когда Сэм прижимает губы к моей ладони.

– Поцелуй идет туда, куда нужно, – шепчет он. – Как и мы.

И прямо сейчас этого достаточно.

– Как и мы, – повторяю я.

Конец

Все истории заканчиваются. Когда начало исчезло в прошлом, когда зверя-середину загнали в угол, когда перевернулась последняя страница, история должна уйти. Эта – не исключение.

Да, даже рассказ о мальчике и девочке под огромным дубом и подростках у ароматных гардений исчезнет. Закроется книга. Костер потушат,