Машина любви - Жаклин Сьюзан

— Как идут дела? — спросил Робин.

— «Айк, тебе стоит только позвонить, если я тебе понадоблюсь», — насмешливо передразнил Айк. — Черт! Я только этим и занимался, что звонил тебе! Я звонил тебе два дня подряд! И все напрасно.

— Я был на море, Айк. Почему ты не оставил для меня сообщения? Айк вздохнул.

— Что бы это изменило? Ты все равно проворонил бы похороны. Робин подумал, что ослышался.

— Какие похороны?

— Об этом писали во всех газетах! Не говори только, что не в курсе.

— Айк, ради Бога… Я только что с самолета. Что случилось? В голосе Айка послышался металл.

— Позавчера похоронили Аманду.

— Да, но неделю назад ты говорил, что ей лучше?

— Мы так думали. В тот день… еще утром она прекрасно выглядела. Я приехал в больницу около одиннадцати. Она сидела на кровати — накрашенная, в великолепной ночной сорочке — и писала поздравительные открытки. Вдруг она выронила ручку, а ее глаза закатились. Я бросился за дверь, позвал медсестер, врачей. Доктор сделал ей укол, и она уснула. Я сидел возле нее около трех часов, ожидая, когда она откроет глаза. Увидев меня, она слабо улыбнулась. Я взял ее на руки и сказал, что все будет хорошо. Тогда она посмотрела на меня, ее глаза снова закатились, и она сказала: «Айк, я знаю, знаю». — Айк замолчал.

— «Я знаю» что, Айк? — спросил Робин.

— О Господи, откуда мне знать? Мне кажется, она хотела сказать, что знает, что умирает. Я позвонил медсестре. Она пришла со шприцем, но Аманда оттолкнула ее и прижалась ко мне, словно понимая, что ей осталось совсем немного. Потом посмотрела на меня и сказала: «Робин, позаботься о Слаггере. Я прошу тебя, Робин». Затем снова потеряла сознание. Через час она очнулась. На ее лице снова была прелестная улыбка. Она взяла меня за руку. О, Робин! Я и сейчас вижу эти огромные, испуганные глаза. Она сказала: «Айк, я люблю тебя, тебя». Потом закрыла глаза и больше уже не приходила в сознание. Через час она умерла.

— Айк, но ее последние слова были обращены к тебе. Это должно облегчить твою боль!

— Если бы она просто сказала: «Я люблю тебя, Айк». Точка. Тогда все было бы в порядке. Но она ведь сказала: «Я люблю тебя, тебя», словно хотела убедить, что это меня она любит, а не тебя. Это еще раз подтверждает ее великодушие.

— Айк, не мучайся из-за этого. Она не понимала, что говорит.

— Да… Робин, ты не будешь иметь ничего против, если я оставлю кота у себя?

— О, ради Бога, Айк! Он твой.

— Это единственное, что у меня осталось от Аманды. Я сплю с ним каждую ночь.

— Айк, дай ты лучше коту молока, а сам спи с блондинкой.

— С моим везением на женщин я теперь снимаю военный фильм! Ни одной красотки в ролях, только двадцать мужиков. Надеюсь, что он удастся. С Рождеством, Робин!

— Спасибо, и тебя также, Айк!

Робин повесил трубку и откинулся в кресле. Аманда умерла… Он не мог в это поверить. Нет, она не должна была любить его. От горя Айк просто свихнулся. Вдруг у него появилось острое желание провести Рождество с кем-нибудь, кто его любил. Но с кем? С матерью? С сестрой? Китти была в Риме, а Лиза… Он не видел ее целую вечность. Робин заказал разговор с Сан-Франциско.

Лиза была поражена.

— Робин! Не могу в это поверить. Если ты мне звонишь, значит, собрался жениться!

— Лиза, милая, через неделю Рождество и, как бы странно это ни казалось, но я иногда думаю о нашей семье. Особенно в это время года. Как поживают твои дети? И как поживает твой бравый старик, стриженный бобриком?

— По-прежнему стрижется бобриком и при этом лучший супруг в мире. Робин, я на тебя сердита. Ты столько раз был в Лос-Анджелесе и ни разу не позвонил. Кейт и Дикки были бы очень рады тебя видеть.

— Как-нибудь обязательно приеду. Обещаю. Клянусь. — Робин на мгновение замолчал. — А как поживает великолепная Китти? Чем она занимается?

Лиза ответила не сразу.

— Робин, почему ты всегда ее так называешь?

— Не знаю. Может, это с тех пор, как умер старик.

— Ты хочешь сказать — мой отец?

— Ну ладно, Лиза, как Китти?

— Но почему ты упорно называешь ее Китти? Робин засмеялся.

— Уговорила. Что поделывает мама в последнее время? Так тебе больше нравится?

— Она была для тебя хорошей матерью, Робин.

— А я и не отрицаю и даже счастлив, что она развлекается. Так как у нее дела?

— Не очень. У нее плохо с коронарными сосудами, было несколько сердечных приступов. Она месяц пролежала в больнице, но теперь ей, кажется, лучше. Недавно она переехала в большой особняк в Риме. Естественно, у нее новый воздыхатель. Она говорит, что он ее обожает. Конечно, она ему платит. Как тебе это нравится?

— Потрясающе! А ты что хотела? Чтобы она жила с каким-нибудь старым артритиком? Я, как Китти, люблю молодость и красоту.

— И тебе никогда не хотелось иметь детей и собственный дом?

— Нет! И не думаю, что Китти тоже этого хотела. Она родила нас потому, что так получилось.

— Не смей говорить так о ней!

— Ладно, Лиза! У нас всегда была няня, у тебя, по крайней мере. Я до сих пор помню, как дрожала Китти, когда была вынуждена брать тебя на руки. И я не помню, чтобы она держала меня на руках, когда я был маленьким.

— Она обожала детей! — закричала Лиза. — И мечтала иметь их полный дом! Она чуть не умерла, когда рожала меня, а потом у нее было три выкидыша.

— Почему я не знал этого?

— Я тоже ничего не знала. Я узнала об этом только после смерти папы, когда она несколько дней гостила у нас. Я была тогда на третьем месяце. «Не останавливайся на одном, Лиза, и даже на двоих. Нарожай целый дом детей. Я оставлю вам столько денег, что вы с Робином сможете себе позволить иметь много ребятишек. Без них жизнь не имеет никакого смысла». Она много чего мне тогда рассказала.

— Наверное, дочери ближе к матери, — вполголоса произнес Робин.

— Не уверена. Но я знаю, что дети — это очень важно. И мама это знает. Я бы хотела, чтобы ты тоже это понял.

— Постараюсь. Желаю вам хорошо повеселиться на Рождество!

— Тебе тоже. Представляю, как ты чудесно проведешь время с целым роем блондинок. Счастливого праздника, Робин!

Лиза повесила трубку.

Робин в задумчивости провел рукой по волосам. Впереди у него были рождественские каникулы, и их нужно было как-то провести.

Он проснулся в четыре часа утра весь в поту с ощущением, что видел во сне какой-то кошмар. Но какой, он не мог вспомнить. Четыре часа по местному времени, значит, в Риме — десять. Он набрал номер. Ему ответил приятный мужской голос на безупречном английском языке.