Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

И в павильоне раздаётся смех. Смех, чуть более громкий, чем до сих пор — блюсти приличия, вот главное в жизни придворного. Ещё более важно для правящего государя блюсти те же самые приличия.

Изобразив на лице подобие улыбки чуть более чем это было в приёмной зале, герцог покровительственно сообщает Дон Кихоту:

— Не сердитесь, сеньор: это шутка, комедия, как и всё на этом свете! Ведь и вы — настоящий мастер этого дела. Вы необыкновенно убедительно доказали нам, что добродетельные поступки смешны, верность — забавна, а любовь — выдумка разгорячённого воображения.

Супруги герцога переглянулись и старший подхватил:

— Примите и нашу благодарность, рыцарь, — было так хорошо!

По его знаку маленький паж подносит Дон Кихоту мешок с золотом.

— Что это? — с трудом удерживая лицо вопрошает Дон Кихот.

— Берите-берите, рыцарь, — скучным тоном говорит герцог, — Вы честно заработали свою награду. Но это не значит, что мы отпускаем вас!

— Мальчик, возьми эти деньги себе! — выдыхает Дон Кихот, смиряя свой гнев, и, обращаясь к герцогу, продолжил, — Ваша светлость, разрешите мне оставить замок.

Откланявшись, направляется он к выходу, и вдруг за его спиной придворные разражаются впервые за все время громовым, открытым хохотом.

Карлик прицепил Дон Кихоту на спину чёрную доску, на которой написано белыми буквами: «Дон Сумасшедший».

— Эй, Фрестон! Довольно хихикать за спиной! — восклицает несчастный рыцарь, выходя в двери павильона, — Я сегодня же найду тебя, и мы сразимся насмерть! Санчо, Санчо, где ты?

Карлик соскальзывает с подоконника. Идет томно, не спеша через толпу придворных. Говорит своему оппоненту едва слышно, краем губ:

— Дай золотой, а то осрамлю!

— Сделайте милость, сеньор шут. Берите два, — также краем губ отвечает тот.

В подставленную ладонь шута падают две монеты…

— … Придворных герцогского двора мало что отличает от своих подданных, — продолжаю я свой рассказ, — Только те издевались по глупости, а у них издёвка вежлива, «изыскана», с улыбкой. Но и там, и тут цель одна — растоптать идеалы Дон Кихота, наказать его за то, что не такой, как все. Они не могут простить ему, что он застенчив в век развязности, целомудрен среди блуда и, наконец, возвышенно мечтателен в век трезвого расчета и власти денег. Дон Кихот, когда борется с Фрестоном, выступает против здравого смысла, который всего только собрание предрассудков, — вздохнув, говорю я, а невысокий Лисбет, вцепившись в мою руку идёт рядом и блестящими глазами заглядывает мне в лицо.

— Люди всегда мстили тем, кого они не понимали. В лице Дон Кихота они нашли прекрасную возможность утвердить себя — показать рыцаря в полном блеске его сумасшествия, что каждый в меру своих способностей и проделывает.

А Дон Кихот снова торопит верного оруженосца. После случившегося на постоялом дворе и в замке герцога он твёрдо уверен, что злой Фрестон преследует его, он где-то рядом:

— Сразим его и освободим весь мир, Санчо. Вперёд, вперёд, ни шагу назад!

И вот на холме завидел рыцарь ветряную мельницу, размахивающую крыльями:

— Ах, вот ты где!.. О, счастье! Сейчас виновник всех горестей человеческих рухнет, а братья наши выйдут на свободу. Вперёд!..

Никакие протесты и мольбы Санчо не могут остановить его.

И Дон Кихот не побеждает…

Слишком силен Фрестон в людях, чтобы победить его в их душах…

Мы остановились где-то между Золотым и Серебряным крейсами. Чудесная панорама ночного города, ярко освещённого полной Лалин раскинулась под нами. Воды залива отражали призрачный лунный свет. Я снова вздохнул, продолжив рассказ:

— Нет, не напрасно он сражался. Он освободил пастушка от побоев. И мальчик не забыл этого. Вот оправдание его безумия. А тот действительно надолго запомнил заступничество рыцаря:

— Господин странствующий рыцарь! Не заступайтесь за меня никогда больше, потому что худшей беды, чем ваша помощь, мне не дождаться, да покарает Сила вашу милость и всех рыцарей на свете. Вы раздразнили хозяина, да и уехали себе. Стыдно, ваша милость! Ведь после этого хозяин меня так избил, что я с тех пор только и вижу во сне, как меня наказывают.

— Прости меня, сынок. Я хотел тебе добра, да не сумел тебе помочь, — тихо говорит рыцарь.

Круг замкнулся.

И Дон Кихот умирает, потому что жизнь лишила его главного в жизни, — он не может прийти на помощь людям.

И вот больной, измученный Дон Кихот лежит в своей постели — пришло время ему умирать.

Санчо сидя у постели своего господина, вздыхая, спрашивает:

— А в чём оно, рыцарское счастье, сеньор?

Дон Кихот помолчал. Затем вздохнул, с трудом приподнял исхудалую руку, показывая в открытое окно:

— … Видишь горизонт? Идёшь к нему — он близок… Идёшь ещё — он всё далёк. Твори добро и верь, что ты достигнешь горизонта, Санчо!

— Хм… — с сомнением хмыкнул Санчо.

— Скажу ещё… — шепчет обессилевший идальго, — Далеко-далеко, по ту сторòну моря, на островах Сид, есть высокая красная гора… На той горе — громадный колокол. Если подняться на ту гору и ударить в колокол, то произойдёт чудо — и глухие услышат, слепые увидят, немые обретут язык. И все люди пойдут одной дорогой. И опрокинется зло. И откроется людям прекрасное Эльдорадо… Но с каждым ударом колокола жизнь будет неукротимо истекать из тела того, кто доберётся до него и ухватит верёвку…

Лежащий на высоких подушках Дон Кихот закашлялся. Затем отдышался и продолжил:

— Запомни, Санчо, нет ни одного злого дела, и нет ни одного доброго, которое не отразилось бы на последующих поколениях, независимо от того, когда и где оно совершилось — во дворце или хижине, на севере или на юге, и были тому делу очевидцы или нет; точно так же во зле и в добре не бывает ничтожных малозначащих дел, ибо из совокупности малых причин возникают великие следствия… Ибо мир таков, каковы мы в нём…

Сказав это, он откинулся на подушках. Острый кадык заходил под кожей шеи.

Заливаясь слезами, Санчо схватил жилистую руку своего сеньора и приложился к ней лбом. Всё затихло…

В предрассветной мгле перед ними возникает дорога, уходящая в бесконечную даль. Ползут туманы, пролетают облака, вырастают высокие горы, а дорога все тянется и тянется, переваливает через вершины, пересекает долины, шагает через реки, проступает сквозь туманную поляну.

И на перевале далекой горы показываются две фигуры. Одна длинная, на высоком коне, другая широкая, коренастая, на маленьком ослике. И снова ползут туманы, а всадники двигаются и двигаются по