Тлеющий пепел - Джаггер Коул

— О, заткнись, Кассандра! — кричу я, поворачиваясь к ней, заставляя ее задыхаться, когда она отшатывается от меня. Она съеживается под моим смертоносным взглядом.

Я медленно вдыхаю воздух через нос. Я так чертовски зол, что меня трясет.

— Это было в первый раз?

Кассандра начинает плакать, энергично кивая.

— Да, — всхлипывает она. — Ноэль! Это была ошибка...

— Этого больше никогда, никогда не повторится, — прохрипел я.

Слезы, на которые мне наплевать, текут по ее лицу, когда она кивает снова и снова.

— Пожалуйста, ты собираешься рассказать...

— Если бы тебе было не наплевать, Кассандра, — огрызаюсь я. — Ты бы не трахалась с его родным братом.

Я ухожу от рыдающей девушки, держа в руках папку с документами, за которой я пришел, иду по коридору и выбегаю через парадную дверь. Меня всего трясет, когда я вытаскиваю пачку из кармана куртки и засовываю сигарету в губы. Мои руки нащупывают древнюю зиппо, которую мой дед привез с собой в Нормандию, прикуриваю и жадно затягиваюсь.

Никотин впрыскивается в мой организм, успокаивая меня, но только едва, пока я спускаюсь по ступенькам.

— Эй, Ноэль.

За пределами ворот я с убийственным выражением лица смотрю на Джеймса. Он стоит в нескольких футах от меня рядом с Ferrari, зажав сигарету между губами. Он смущенно кивает мне.

— У тебя есть...

— Да пошел ты, — злобно рычу я.

Он вздрагивает и поднимает руки вверх.

— Слушай, приятель, я знаю, как это выглядит...

— Назови мне хоть одну причину, чтобы не разбить тебе лицо о бок той машины, которую купил тебе отец.

Он тонко улыбается.

— Наслаждаешься Лордс-колледжем, Ноэль?

Мои глаза сужаются.

— Забавно, не правда ли? Кажется, что большинство людей, поступивших туда, получили большие семейные деньги и связи. А вот ты...

Я холодно смеюсь.

— Джеймс, если ты хоть на секунду подумал, что твой отец откажется от своего великодушия, отправив меня сюда, потому что я назвал его разочаровавшего первенца куском дерьма, то ты глупее, чем кажешься.

Его глаза сузились.

— Я оскорблен, Ноэль...

— Хорошо.

— Я знаю, что я не Томас, — прорычал он. — Но мой отец любит меня.

— Продолжай говорить себе это. Может быть, это сбудется.

Он смотрит на меня.

— Может, он и неравнодушен к тебе, Рэнсом. Но я все еще его кровь. И я говорю тебе прямо сейчас: если ты нападешь на меня физически, я...

Я поворачиваюсь, игнорируя его, пока иду к своей машине.

— Ноэль, перестань! Ты что, собираешься настучать Томасу?

Я набрасываюсь на него.

— Он твой брат, кусок дерьма.

— И это был просто чертов перепихон, приятель! Мы немного выпили, может быть, сделали несколько ошибок... да ладно! Они же не женаты, блять, Ноэль.

Я закрываю глаза, стискиваю зубы, пытаясь заставить себя не разорвать этого придурка пополам.

— И да ладно, я знаю, что ты согласишься со мной, что эта задница не нужна такому ботанику, как мой брат...

Парень визжит, как маленькая девочка, когда мой кулак врезается ему в лицо, повалив его на землю.

— Ты ублюдок! — Он рыдает, стоя на коленях и держась за кровоточащую губу. Смотрит на меня снизу вверх с выражением человека, которого и близко не били по лицу так сильно, как он того заслуживает.

— Когда мой отец...

Я ударил его снова, повалив на землю с диким шипением на губах. Он вздрагивает, когда я склоняюсь над ним, хватая за воротник.

— Вот что произойдет, Джеймс, — мрачно произношу я. — Ты больше не живешь в Лондоне. Это понятно?

— Но я...

Мой кулак рассекает ему губу.

— Это понятно.

— Да! — всхлипывает он.

— Мне все равно, куда ты уедешь, но только не рядом с этим городом. Ты не будешь заглядывать в гости. Ты не придешь на рождественский ужин, блять. Ты не будешь звонить.

Мои глаза сузились до опасных щелей.

— Ты никогда, больше никогда не свяжешься с Кассандрой. Ты не будешь думать о ней.

Он плачет, его трясет, он охотно кивает на все, что я говорю.

— И Джеймс?

Я наклоняюсь ближе, ярость пульсирует в моих порах.

— Если я еще раз увижу тебя, я убью тебя.

Я толкаю его обратно через тротуар и плюю на него. Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ноэль! — Он рыдает мне вслед. — Ноэль! Пожалуйста! Ты собираешься сказать ему!? Ноэль, это сломает его, если ты это сделаешь! Ты знаешь это! Это уничтожит его!

Элла смотрит на меня, ее лицо — маска ненависти и ужаса.

Это не то, что ты думаешь.

Только это именно так и было.

И я это скрыл.

В своей жизни я совершал ужасные поступки. Я был жесток, холоден и безразличен. Я причинял боль и разрушал.

Но мое самое большое сожаление заключается в том, что я никогда не рассказывал Томасу ни о чем из этого. И все же, даже несмотря на мое самое большое сожаление, если бы я мог начать все сначала?

Я бы сделал то же самое. Потому что, как бы я ни ненавидел Джеймса Эшфорда, он был прав: если бы я рассказал Томасу, он был бы уничтожен.

Потому что он и так был слишком хорош для этого мира — слишком правильный. Слишком, блять, хороший. Никто из нас в «Королях и злодеях» не был прекрасным принцем, кроме Томаса. А как, блять, сказать Прекрасному Принцу, что его сказочная принцесса трахалась с его братом?

Как сказать ему, что его единственная дочь — не его?

Поначалу это было ужасное подозрение. Тем более что прошло совсем немного времени после возвращения Томаса из Берлина, а они с Кассандрой неожиданно ждали ребенка и обручились. Но это подозрение сидело и гноилось в моем сердце.

Оно росло каждый раз, когда я видел фотографии Эллы и сравнивал нос и скулы ее дяди.

Оно усилилось, когда Джеймс погиб под воздействием кокаина в автокатастрофе в Барселоне, когда Элле было три года, и я увидел, что Кассандра внезапно расслабилась и стала чаще улыбаться. Как будто с нее свалился груз.

Жизнь не давала нам покоя, и я видел своего друга не так часто, как хотелось бы. Но я заметил, что его жена нервно поглядывает на меня, когда я оказываюсь рядом. Я заметил, что меня стали приглашать в гости все реже и реже.

Когда Томас умер, я должен был узнать. Я не горжусь тем, что на поминках Томаса собрал в пакет образцы волос Эллы с ее расчески. Но я сделал