Редактируя любовь - Тара Киз

– Этого я не могу отрицать.

Мы добираемся до той части круговой тропы, которая проходит вдоль изрезанного побережья. Отсюда открывается прекрасный вид, и я удивляюсь, почему так редко выбираюсь куда-нибудь, ведь из Оксфорда можно легко доехать до подобных мест.

– Что чувствует твое разбитое сердце? – слышу я свой вопрос, хотя меня это не касается и не должно интересовать.

Брин смотрит на море. Небо чистое, и на горизонте вырисовывается побережье Южного Уэльса.

– Оно не разбитое.

– Замороженное? Окаменелое?

Я не должна шутить по этому поводу – в конце концов, я знаю, как сильно он переживает, что бы там у него ни случилось.

– Скорее, чуть не лопнувшее от разочарования. Если выражаться поэтично. – Брин фыркает. – Раньше я не верил, что кто-то из ближайшего окружения способен так тебя ранить, как Мэй меня.

– Конечно, у меня была другая ситуация, но я так же думала про своего отца.

– Не такая уж и другая. Просто, надеюсь, с лучшим исходом. И как у тебя дела с этим?

– Пока не очень понимаю. Мы хотим на днях еще раз встретиться. Но я боюсь проявить слабость и снова начать чего-то от него ожидать.

Навстречу нам идет пожилая дама с биглем, и мы ее пропускаем.

– Не вижу здесь ничего общего со слабостью, – пройдя несколько метров, Брин возобновляет разговор. – Твое желание полностью прекратить с ним общение я считаю более слабым. Надеюсь, мне позволено так сказать, потому что я сам тот еще блокировщик контактов.

Сразу после этих слов я использую возможность вернуться к его истории.

– Кстати. Ты никогда не чувствовал необходимости рассказать своим родителям, что ты писатель?

– Мой отец однажды назвал меня любимцем публики, – говорит Брин. – Сказал, что все мои действия обязательно привлекают ко мне внимание. Я не хочу, чтобы мое писательство подтвердило его правоту.

– У тебя дар привлекать внимание? На самом деле это довольно полезный дар!

Он протестующе ворчит:

– Я тоже долго так считал. Но потом это стало моим личным адом. Могу я открыть тебе секрет?

– Я его никому не выдам. При условии, что ты будешь придерживаться моих предложений по редактуре.

Он усмехается, но тут же снова становится серьезным:

– Я не хотел, чтобы «Шрамы прошлого лета» оказались бестселлером.

– Брин! – Я ударяю его кулаком по плечу. – Ты не должен говорить такое своему редактору!

На долю секунды он касается моей руки, так коротко, что мне это могло и показаться.

– Я сказал это женщине, которая никогда не останавливается на полпути.

На протяжении всего спуска обратно к машине я размышляю, как можно добиться успеха против своей воли – и почему Брин с таким доверием рассказывает подобное именно мне.

Глава 24

Чтение – это как прикосновение

Посреди ночи я просыпаюсь. Кровать рядом со мной пуста, и в голове сразу возникает водоворот мыслей: он ушел? Что, если я больше его не увижу? И никогда не узнаю, кто он такой? Можно ли было заметить какие-нибудь признаки того, что он собирался исчезнуть?

После возвращения из Линмута мы провели весь день сидя на террасе и занимаясь рукописью, потом похолодало, мы перебрались в ресторан отеля и еще немного поработали. Затем, как и в первый вечер, мы по очереди сходили в ванную комнату, после чего выключили светильники и почти официальным тоном пожелали друг другу спокойной ночи.

В следующий момент мой ищущий взгляд падает на фигуру у окна.

Брин стоит ко мне спиной. Опираясь на подоконник сжатыми кулаками, он вглядывается в темноту, которая здесь, в сельской местности, чернее самой ночи. Наверное, уже далеко за полночь, освещение в отеле выключено.

Что-то в его позе заставляет меня спустить ноги с кровати, встать и подойти к нему.

Хотя он наверняка слышит мои шаги, он не двигается с места.

– Брин…

Я хочу поднять руку и положить ее ему на плечо, но в этот самый момент он резко поворачивается ко мне, и пальцы попадают ему в живот. Большим пальцем я ощущаю теплую кожу между поясом шортов и рубашкой.

«Ты хотела спросить его, все ли с ним в порядке. Так сделай это! И еще убери, черт возьми, свою руку – прямо сейчас!»

Меня охватывает дрожь, которая проникает в мой голос и в эту странную просьбу:

– Вернись в постель.

О нет. О нет-нет-нет! Будто я имею право так говорить. Отвлекать его от раздумий, потому что ему явно что-то не дает уснуть.

«Возвращайся в постель, дорогой».

Кажется, я покачнула первую костяшку домино. Если она упадет, то собьет все, и это будет не остановить.

Домино? Разве этого не было в рукописи? В сцене поцелуя?

Брин берет меня за запястье и мягко, но решительно убирает мою руку с живота:

– Ладно. Нам действительно пора снова прилечь.

– Хорошая мысль.

Это действительно так. Хотя у меня самой сейчас в голове совсем не хорошие мысли. Нет ни одной хорошей. Только очень, очень плохие.

Брин возвращается к своей половине кровати, а я к своей. И думаю, стоит ли мне вообще снова накрываться одеялом.

Потому что от моих плохих мыслей мне ужасно жарко. И все же я натягиваю одеяло до самой шеи, понятия не имея зачем, просто это как-то безопаснее.

От Брина ни звука. Я даже не слышу, как он дышит.

Наверное, минуты три или четыре я напряженно вслушиваюсь в темноту, потом как можно тише поворачиваюсь к нему и вздрагиваю от неожиданности. Он лежит лицом ко мне, гораздо ближе, чем я предполагала, и смотрит на меня.

Это уже чересчур. Не задумываясь, я придвигаюсь к нему… немного, а потом еще немного. Я уже представляю, как Брин сейчас тоже прижмется ко мне, и почти ощущаю это горячее прикосновение…

– Клио.

Он пытается оттолкнуть меня, и я вдруг чувствую его руки на задней стороне моих бедер, там, где заканчиваются мои короткие пижамные штаны.

У меня вырывается негромкий протяжный стон, которого я еще никогда от себя не слышала. Этот звук будто говорит: «Внимание, я теряю над собой контроль».

– Думаю, мне лучше выйти в коридор, – бормочет Брин, но каждое его слово говорит о том, что он этого не хочет.

Он хочет остаться.

И я хочу, чтобы он остался.

Наши желания совпадают.

Когда я сильнее к нему прижимаюсь, он резко втягивает воздух.

– Клио, – снова произносит он, словно я – это все, о чем он может говорить и думать. Будто для него сейчас ничего больше не существует. – Мы… –