Черноокая печаль - Зарина Солнцева

Я отчасти понимала его печаль. Ощущая, как знакомая неприятная дрожь скользит от затылка по спине вниз. Получить желаемое такой ценой больнее тысячи игл в сердце.

Я хотела вернуться живой с войны. Но даже не думала, что куда больнее остаться живой, когда все твои мертвы. Я жаждала обнять мать, но получила больше, чем в состоянии выдержать сердце словесных пощечин. Я тосковала по сестрам, которые в открытую оплакивали мое возвращение.

Не все, о чем мы грезим, приносит нам счастье или нашим близким. Мирон хотел Озару себе, но больше этого он хотел ей счастья. От этого столько времени и оставался в тяни.

— Ты сказал на суде, что Гром обещал тебе любую самку в жены, когда ты захочешь. — вспомнила я момент, от которого Аласту перекосило не на шутку. — С чего такая привилегия?

Мирон невесело усмехнулся. Глаза бера затянулись поволокой злобы.

— Пару весен назад мне сосватали молодку в клане. Власта решила меня женить. Я был на войне, моей волей не интересовались. Матушка противиться праматери не стала... Вернувшись обратно в клан с Третьяком, я неприятно удивился, узнав, кого мне пообещали в жены.

— Кого же?

— Не самую покладистую самку, подруженьку Яськи. Девка была недурна собой, но слишком уж гнилая нутром. Я, как оказалось, тоже не был пределом ее грез, — ядовито фыркнул бер, сорвав травинку около ствола и сунув в рот. — Вот она и решила красиво от меня избавиться. Нажаловалась Власте, что я ее поколотил...

Воздух застыл в моем горле, выпучив глаза от негодования, я, не таясь от злобы, глянула на бера.

— Да как так можно?! Не боясь богов!

— Очень легко, если на твоей стороне закон, — как ни в чем не бывало фыркнул бер. — Тем более, что после двадцати ударов кнутом я оказался вознагражден.

— Скольки?!!

У меня резко зачесалась спина! Пару раз в детстве я получала розгами от мамки по заднице. Удовольствие не тянет повторить! А тут двадцать?!

Мирон, как само собой разумеешься, пожал плечами.

— Двадцать — это еще по-божески! — приподнял он палец вверх с мрачной ухмылкой. — Да и бил старик Перт, а тот щадяще. Почти любя.

— Ни черта оно «любя»! — Встрепенулась я от негодования. — И вообще, где шлялся Третьяк?! Как позволил! А Гром? Такого его хваленая справедливость?! И мне в этой стае рожать детей?! — Скрестив руки на груди, я категорично заявила: — НИ ЧЕРТА!

Грустная усмешка скользнула на губы Мирона.

— Гром был на западном фронте, защищал Молочную реку от захватчиков. Тихий только оправился после лихорадки, что настигла его словно напасть после раны на ноге. А Третьяк...

Бер снова улыбнулся, на сей раз по-доброму и даже благодарно.

— Третьяка семеро с трудом удержали. Он тогда впервые при всех накричал на праматерь, обозвав черствой сукой. Но закон есть закон! — Пожал плечами. — В отсутствие Грома Власта правила кланом. А завет предков гласит, что любой бер, поднявший кулак на самку, что не носит вины, обязан за это поплатиться.

— Но ты же этого не делал!!!

С досадой прикусила я нижнюю губу, обиженно глядя на бера. Тот фыркнул, поправляя на моих плечах свою куртку. Я была уверена в своих словах.

Потому как кто угодно, но не Мироша.

— Не мог, — кивнул он на мои слова. — Это потом, когда Гром вернулся, Третьяк настоял на повторном суде, нашлись и свидетели, и доказательства. По закону я мог попросить для своей обидчицы ту же меру наказания, что сам пережил...

— Но ты не попросил.

Догадалась я. Мирон ядовито усмехнулся, стрельнув в мою сторону взглядом.

— Поверь мне, Наталка, не из доброты душевной. — Его глаза опять вернулись к небу, а слова покидали уста. — Гром вернулся в клан с представителями из клана ниже по реке — Черных медведей. Одному из них приглянулась моя горе-невеста. Тот попросил ее у Грома. Да, видать, сильно понравилась, так как заявил, что уже уронил в нее свое семя, и, возможно, она носит дитя.

— Она ведь специально! — Встепнулась я на месте. — Чтобы избежать наказания! Вот ведь тварь! Су...стерва!

— Гром тогда у меня лично попросил простить и закопать гнев да обиду. Заезжий бер был настроен серьезно, еще и приближенный их вождя. Разрушать мир с ними было невыгодно. А дабы подсластить мое горе и унижение, обещал отдать любую самку, которую захочу в жены.

Бер оторвался от созерцания звезд. Снова поправил кожанную куртку на моих плечах.

— Я никого не попросил. Но свое право сохранил. Вот и снадобилась.

Мы снова смолчали. Слова уже были лишними. Думал каждый о своем, но в целом, думается мне, что я, что Мирон, поминал проклятую Власту недобрым словом.

Распоясала она племя.

Нет на них жестокой госпожи с железной рукой. Такой, как Матриша, аль Снежка. Вот они бы навели тут порядка!

Опять пел соловей. И отчего-то не только грусть брала за душу, но и обида на весь род мужа. Вроде сильные, умелые воины. Рукастые! Защитники! А ведут себя как запутавшиеся в густой заросли медвежата! Вроде сами сюда полезли, а вырваться не знают как!

— У вас до боли жестокие и паршивые законы.

Фыркнула я в конце тихоничко, не удержав язык за зубами. Бер рядом глумливо фыркнул.

— Теперь «у нас», Наталка. И раз Третьяк озаботился другими делами, кроме твоего посвящения в заветы предков, — выразительно дернул бер бровями, вгоняя меня в краску. Да, Ляля! Неужто им всем было слышно?! — То мой тебе совет, сбегай на досуге к Тихомиру. Он у нас хранитель книг и мудрости. Поспрашивай. Раз грамоте обучена, то он тебе старинную летопись к чтению отдаст. Знать законы — вещь не дурная.

Умную вещь сказал бер, только мне слабо верилось, что про меня.

— Погонит меня поганой метлой ваш Тихий, — фыркнула я досадно. — Еще и под зад даст ногой для ускорения.

— С чего это? — округлил глазища с удивлением бер. — Тихий у нас рад любому проблеску мудрости и тяги к знаниям в племени. И грамоте любого желающего обучит. Это нас с Третьяком он пинками заставлял обучаться!

— Странное дело... — пожала я задумчиво плечами, рассуждая вслух. — Тогда отчего Агнеша пришла ко мне просить наловчить ее читать, если...

— Наталка, беда!