Как я влюбилась в королевского гвардейца - Меган Клоусон

– Ты думаешь, здесь тоже есть привидения? – спрашивает Фредди, оглядывая пустую комнату, и я рада, что он отвлекся.

– Ты что, никогда не слышал про экзорцизм в Башне Бичем? – отвечаю я, улыбаясь самой зловещей улыбкой.

– Э-экзорцизм? – заикается он, и его кадык выдается вперед, когда он нервно сглатывает.

– Ага. Много лет посетители жаловались, что чувствовали, как невидимая рука сталкивает их вот с этой самой лестницы. – Его взгляд следует за моей рукой, указывающей на лестницу, по которой мы только что забрались сюда. – Все было настолько серьезно, что они позвали медиума, чтобы она попыталась поговорить с потревоженным духом. Когда она спросила у пустой комнаты имя, то почувствовала, как ее тянет в этот коридор.

Я веду его за ограждение, отделяющее часть экспозиции, и ищу нужную надпись на стене. Найдя вырезанное имя Томас, я кладу на него руку.

– Они выяснили, что Томас был здесь пленником вместе со своими друзьями. Каждый день он видел из окна, как его друзей, одного за другим, вели на Тауэр-Хилл на казнь, но сам он умер до того, как палач смог накинуть петлю ему на шею. И вот его дух застрял здесь, в Бичем, и не смог освободиться, потому что так и не отсидел положенный ему срок. – Фредди сочувственно поднимает бровь, делает шаг вперед и гладит имя, как я. Видно, как его рука дрожит от контакта с камнем.

– Медиум предложила экзорцизм. Но не такой, когда католический священник брызгает святой водой и у демона начинается трясучка; они просто привели одного из офицеров, чтобы тот официально освободил его. Этот Томас столетиями ждал в чистилище, чтобы его отпустили, чтобы ему сказали, что он отбыл свое наказание полностью и теперь свободен. Говорят, что по всей башне пронесся порыв ветра, и больше никто со ступеней не падал.

– Довольно грустная история на самом деле, – замечает Фредди, все еще касаясь пальцами надписи.

– Да уж, – выдыхаю я и хмурюсь. – Надеюсь, теперь он обрел покой.

Фредди ведет рукой дальше по стене, и его пальцы следуют за неровным рельефом поверхности.

– Подожди-ка минуту, – говорю я после краткого озарения. – Твоя фамилия… Гилфорд, так ведь? – Он смотрит на меня в замешательстве и кивает. Я иду в самый конец темного коридора, и он несмело идет за мной.

– Лорд Гилфорд Дадли, – провозглашаю я. Фредди подходит поближе, чтобы лучше разглядеть надпись. Герб семьи Дадли вырезан рядом с именем, увековеченным в камне. – Здесь есть и твое, и мое имя.

– Невероятно, – бормочет он.

Его еле слышно, и мне кажется, что он разговаривает со стеной.

– Муж бедной леди Джейн Грей. Королевы на девять дней. Ей едва исполнилось шестнадцать, когда Кровавая Мэри [36] приговорила их обоих к смерти. И ей пришлось смотреть, как его вытащили из соседней камеры и казнили, пока строили эшафот для нее. Он вырезал здесь и ее имя, такое горько-сладкое напоминание об их короткой любви.

По мягкому, полному глубокого сочувствия взгляду Фредди видно, что он действительно потрясен тем, что увидел. Я даже завидую, что не являюсь объектом такого взгляда.

– Это место знает несколько великих историй любви, и конец каждой из них далек от счастливого… Кроме одной, самой моей любимой. Ты слышал когда-нибудь о лорде Нитсдейле?

Фредди качает головой; он внимательно меня слушает.

– Его арестовали и привезли сюда после подавления восстания якобитов; он был важной шишкой у шотландцев, так что король приговорил его к смерти по обвинению в измене. А он буквально только что женился на леди Уинифред, за несколько дней до того, как его схватили, и вот она приехала со своими служанками из Шотландии в Лондон умолять короля о прощении. Что было само по себе круто, но король ей отказал, и тогда она посетила своего мужа за день до назначенной казни. Она и ее служанка пронесли еще один комплект одежды у себя под юбками и продолжали входить и выходить из камеры, чтобы сбить с толку бифитера, который его охранял.

– Я вижу, к чему все идет, и понимаю, почему это твоя любимая история, – встревает Фредди с широченной улыбкой, которая очень ему идет.

– Они переодели этого огромного неповоротливого шотландского дядьку с бородой и всеми делами в костюм служанки и прямо перед носом у бифитера, который и глазом не моргнул, вышли и из камеры, и из Тауэра. И вдвоем прожили длинную счастливую жизнь в изгнании.

– Ха, не хотелось бы мне потом объясняться с Главным Йоменским Стражем, это уж точно. – Фредди смеется, свет от фонаря падает ему на лицо. – А как они объяснили бороду?

– Возможно, тот бифитер никогда не видел шотландских женщин!

После взрыва смеха, эхом разлетевшегося по комнате, мы погружаемся в уютное молчание.

– Как бы там ни было, лорд Гилфорд, – я спешу нарушить тишину, пока мне в голову не полезли всякие разные мысли, – ты уверен, что тебе не возбраняется иметь таких плебейских друзей, как я?

Фредди меняется в лице и тревожно вглядывается в меня.

– Да что ты, нет, конечно. Кто тебе сказал? – отвечает он торопливо.

Я снова показываю на его фамилию, вырезанную в стене.

– Твоя фамилия популярна среди лордов.

Он выдыхает с облегчением и очень быстро кивает, бормоча:

– Ну да, ну да, конечно.

Его тревога интригует меня, отвлекает от боли, поселившейся у меня в груди. И я не могу удержаться, чтобы не спросить еще:

– А что? Что ты думал, я имела в виду?

Фредди открывает рот, чтобы что-то сказать, и закрывает его снова. Проходит минута, прежде чем он начинает говорить.

– Я должен тебе честно все рассказать, но я не хочу, чтобы это изменило твое отношение ко мне. Я должен был сказать тебе раньше.

Теперь моя очередь выглядеть растерянной, к горлу сразу подступает ком, а мозг лихорадочно придумывает варианты того, что Фредди может сообщить дальше.

Заметив мое напряжение, он хватает меня за руку.

– Обещаешь мне? – Его глаза смотрят умоляюще, брови нахмурены, и между ними залегла тревожная складка. Я нервно киваю – хотя если откровенно, то я не уверена, что сдержу обещание. – Я не должен был быть простым гвардейцем. Мой отец… В общем, мой отец – полковник Гренадерского полка. Как был его отец и отец его отца и так далее.