Неуловимая подача - Лиз Томфорд

Я: Ты меня не ненавидишь.

Папочка-бейсболист: Ты права. Все как раз наоборот. Перестань мне писать. Мне пора садиться за руль.

Если бы я была чуть потрезвее, это сообщение могло бы вывести меня из себя, но пьяная и распущенная Миллер нисколько не возражает.

31

Кай

Ястучу в дверь Райана и Инди, и мне открывает Рио.

– Я думал, это девичник?

Он пожимает плечами.

– Так и есть.

– Райана с Зи нет в городе?

– Да, они задержались на ночь в Индиане, чтобы забрать детскую кроватку, которую приберег отец Зи.

Войдя следом за Рио, я нахожу очень пьяную и очень глупую Миллер, которая лежит на полу в гостиной и хохочет вместе с Инди и Кеннеди.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку.

– Трезвая как стеклышко, да?

Она находит меня, и улыбка на ее губах становится только шире.

– Ты такой сексуальный.

– Ладно, – смеюсь я. – Давай доставим твою пьяную задницу домой. – Наклонившись, я подхватываю ее и перекидываю через плечо. – Инд, это все ты виновата!

– Все в порядке! Миллер, давай как-нибудь повторим.

Миллер поднимает голову с моей спины и указывает на нее.

– Да!

– Кен, ты в состоянии идти?

Рио подходит ко мне.

– Потому что, если нет, я могу помочь.

– Рио, я люблю тебя, чувак, но Кеннеди тебя живьем съест.

Он пожимает плечами.

– Звучит заманчиво.

Кеннеди собирает свои длинные рыжие волосы в пучок на макушке и следом за мной выходит из дома.

– Ребята, я ваша большая поклонница! – бросает она через плечо.

– Мы твои тоже, сестренка! – кричит Инди.

Черт возьми, пьяные девчонки, побыв в одной комнате, действительно становятся лучшими подругами.

Кеннеди забирается на заднее сиденье моего пикапа, а я устраиваю Миллер на переднем пассажирском сиденье. Перегнувшись через нее, пристегиваю ремень безопасности.

Она проводит ладонью по моему лицу, пьяная и из-за этого такая уязвимая.

– Да? – спрашиваю я.

– Ты мне нравишься.

Из моей груди вырывается смех.

– Ты мне тоже нравишься, Миллс.

– Ты меня поцелуешь?

– Ты же не хочешь, чтобы я вот так запросто тебя целовал, помнишь?

– Я передумала.

Может быть, и так. А может, и нет. Но нет такого мира, в котором Миллер Монтгомери могла бы попросить меня ее поцеловать, а я бы ей отказал.

Все еще держа руку на пряжке, я наклоняюсь и прижимаюсь носом к ее носу. Она улыбается, и как только ее губы изгибаются в улыбке, я прижимаюсь к ним своими, стирая улыбку с ее лица. Из ее горла вырывается тихий сладкий стон, поэтому я целую ее еще мгновение, прежде чем отстраниться.

Она облизывает губы, снова улыбается и откидывает голову на подголовник.

– Спасибо.

– Не за что, детка. – Я со смехом качаю головой, закрываю дверь и обхожу машину, чтобы сесть за руль.

После того как мы прогулялись в «Макдоналдс» и потратили там больше денег, чем я считал возможным, девушки немного протрезвели, и когда мы вернулись домой, Кеннеди первой вошла внутрь.

– Да вы надо мной издеваетесь, – говорит она, когда мы с Миллер все еще стоим на крыльце.

– Ты не сказала ей, что здесь остановился Исайя, да?

Миллер стонет.

– Я совсем забыла.

Войдя в дом, я закрываю за нами дверь и обнаруживаю, что мой братец, выглядящий как самый настоящий придурок, сидит в гостиной с широкой улыбкой на лице.

– Я не знал, что ты тоже здесь ночуешь.

Кеннеди закатывает глаза.

– Я бы никогда на это не согласилась, если бы знала, что ты здесь.

Исайя прижимает руку к сердцу.

– Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы заставить меня влюбиться, Кенни.

Я знаю, как усердно трудилась Кеннеди, чтобы ее воспринимали всерьез. В нашей команде нет ни одного парня, который не считал бы ее лучшим тренером по легкой атлетике, но мой брат не может с ней не флиртовать, даже если от этого будет зависеть его жизнь.

– Кеннеди, хочешь, я отвезу тебя обратно в город? – предлагаю я. – Если ты не хочешь здесь оставаться, я могу доставить тебя домой.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на моего брата.

– Нет, все в порядке. Только не веди себя странно, хорошо?

Исайя оживляется.

– Итак, похоже, мы будем жить в одной гостевой комнате. Я люблю обниматься, Кен, и предпочитаю быть маленькой ложечкой[70].

– Я же попросила не вести себя странно.

Я указываю на заднюю дверь.

– Исайя, ты ночуешь в фургоне Миллер снаружи.

Лицо Кеннеди расплывается в победоносной улыбке.

– Хорошо, – подчеркнуто произносит брат. – Но утром я приготовлю тебе завтрак, и он тебе понравится. Какие яйца ты предпочитаешь?

– Пашот. И не перевари.

– Замечательно, – невозмутимо отвечает он. – Пожалуй, пойду посмотрю на Ютьюбе несколько видео о том, как это делается, потому что я понятия не имею, как готовить яйца-пашот, но могу обещать, что они будут идеальными. Итак, удачи тебе, Кеннеди Кей, смотри, не влюбись в меня завтра!

Исайя выбегает на задний двор и закрывает за собой дверь так, что вздрагивает весь дом.

Кеннеди с улыбкой поворачивается к нам.

– Комната для гостей в этой стороне?

– Первая дверь направо. Ванная комната через коридор.

– Она действительно нравится твоему брату? – тихонько спрашивает Миллер, как только ее подруга оказывается вне пределов слышимости. – Я половину времени не могу понять, шутит он или нет.

– О, она ему нравится. Он ведет себя так чертовски странно, только когда влюблен. – Я сплетаю пальцы с пальцами Миллер и тяну ее по коридору в свою комнату. – Пойдем со мной.

Открывая дверь, я пропускаю ее внутрь первой. Она не спеша осматривается, потому что никогда раньше здесь не была. По ее правилам, мы не должны были спать в одной постели. И оно работало до той ночи в Сан-Франциско, когда заболел Макс. Когда мы дома, мы развлекаемся в ее комнате, и я укладываю ее в постель, прежде чем вернуться сюда, чтобы спать в одиночестве.

В моей спальне не так много мебели. Комод. Ванная комната примыкает к спальне. На тумбочке рядом с кроватью – видеоняня и фотография Макса.

На комоде – фотографии в рамках. Одна – на которой мы с Исайей впервые играем друг против друга в Главной лиге, несколько наших детских фотографий и несколько фото, на которых мы с мамой. И еще одна, на которой только она.

Миллер подходит прямо к ней, берет в руки, и я буквально вижу, как она трезвеет, глядя на фотографию.

– Она красивая.

– Была красивой.

– Мэй, верно?

Я киваю, стоя у двери и держа руки за спиной, борясь с искушением протянуть руку и дотронуться до нее. Она так хорошо здесь смотрится. В моей комнате. В моем доме.

Миллер ставит рамку на место, нежно проводит руками по другим фотографиям и не спеша их рассматривает.

– Вы с Исайей всегда были вдвоем, да?

– С тех пор как она умерла, да.

Ее внимание снова переключается на меня.

– Ты хороший брат. Растил его, как умел. Пожертвовал своим детством и выбором колледжа, чтобы оставаться рядом с домом.

– Он мой брат. Я готов на все ради него.

Она мягко улыбается.

– Как готов на все ради Макса.

– И ради тебя.

Ее глаза встречаются с моими, и застенчивый румянец заливает ее щеки. Она не из тех, кто стесняется, но девушка пьяна, и из-за этого я вижу ее с совершенно новой стороны.

– Я бы все для тебя сделал, – повторяю я. – Ты это знаешь?

– Думаю, я бы тоже все для тебя сделала.

Я не показываю этого на лице, но если бы на нем появилось выражение, которое сейчас испытывает мое сердце, я бы улыбался как идиот.

Она продолжает рассматривать мои семейные фотографии.

– У тебя когда-нибудь был кто-то, с кем ты мог бы поговорить обо всем, через что тебе пришлось пройти? Так рано потерять маму, а потом растить и себя, и брата?

Может, она и не ведает, что творит, но подвыпившая Миллер говорит все, что ей заблагорассудится, и, черт побери, у меня сердце разрывается на части, хотя я уже несколько недель уговаривал себя держаться с ней как можно осторожнее.

Я не отвечаю, и она оглядывается на меня, стоящего у двери.

Я отрицательно качаю головой.

– Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной.

– Я знаю, что могу, но как долго? Ты уезжаешь меньше чем через неделю.

Мягкая улыбка Миллер слегка увядает, она отворачивается от комода, игнорируя мой вопрос, и продолжает осмотр комнаты.

– У тебя