В голове только шоколад - Катёна Спарк

Рация.

Я уставилась на неё, не понимая. Взяла в руки – тяжёлая, добротная. Прорезиненный корпус, клавиша PTT сбоку, колёсико громкости. Такими пользуются взрослые люди, те, кому действительно нужно оставаться на связи.

А потом я увидела купон.

Мои пальцы дрогнули.

Я узнала этот почерк. Свой собственный, десятилетней давности. Кривые печатные буквы, съезжающие вниз строчки, наклейка с котиком в уголке. И скотч – неровный, пузырями. Кто-то очень старательно, очень аккуратно заклеивал эту бумажку, чтобы она не истрепалась за все эти годы.

И вдруг меня накрыли воспоминания.

Дача. Старый сарай, где мы нашли дедушкины инструменты. Я командовала, а Андрей с Ильёй строили штаб на дереве – кривой, косой, но наш. Мама кричала, чтобы мы слезали, а мы сидели на ветках и трещали по рациям, которые покупали в «Детском мире» за карманные деньги. «База, приём!» – «Вас слышу, приём!» – «Объект приближается, приём!» – «Это не объект, это наша мама, бежим!»

Я провела пальцем по буквам.

– Он… хранил это? Всё это время?

Аня молча кивнула.

Я взяла рацию. Нащупала колёсико – включила. Динамик зашуршал, ловя эфир.

– Канал четвёртый, – тихо сказала Аня. – Он сказал: канал четвёртый.

Я покрутила регулятор. Щелчок. Тишина. А потом – шорох. Дыхание.

– Мила, приём.

Его голос пробил воздух, тихий, хриплый, словно он бежал или боялся. Или всё сразу.

Я не ответила.

– Мила, ты меня слышишь? Приём. Пожалуйста… если слышишь, просто скажи “прием”.

Я сжала рацию так, что побелели костяшки, нажала тангенту.

– Слышу. Приём.

Мой голос, охрипший от слёз, сломанный прозвучал отчужденно.

Тишина на том конце, а потом выдох – такой громкий, такой облегчённый, что у меня сжалось сердце.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, что ответила. Приём.

Пауза.

– Эти царапины на спине это не то, что ты подумала, правда. Она пыталась ко мне подкатить, но я ей отказал, как и во все предыдущие разы, а она в отместку вцепилась в меня. Я даже не придал этому значения… забыл почти сразу. А когда увидел тебя сегодня, ты так быстро ушла с арены, и я не понял. Приём.

Он замолчал. Я слышала его дыхание – тихое, неровное.

– Я никогда бы… – голос сорвался. – Я никогда. Ты даже не представляешь, как ты мне нужна. Приём.

Я молчала. Пальцы гладили прорезиненный корпус рации, край купона, неровные края скотча.

– Я просто хочу быть рядом для тебя, – сказал он. – Приём.

Тишина.

– Я хочу держать тебя за руку, когда ты нервничаешь. Я хочу обнимать тебя, когда тебе одиноко. Я хочу быть рядом, когда ты чувствуешь, будто распадаешься на кусочки. Я хочу подставлять плечо, когда ты плачешь, чтобы ты падала именно в мои объятия, когда тебе плохо. Я хочу засыпать с тобой в объятьях. Хочу быть тем, кто сделает тебе завтрак утром, кто будет напоминать тебе каждый день, какая ты прекрасная, потому что это чистая правда. Приём.

Его голос дрогнул.

– Я хочу быть человеком, к которому ты приходишь за утешением, за советом или просто за тишиной. Я хочу быть твоим человеком, Мила. И я не знаю, как тебе это доказать. Приём.

Я смотрела на рацию, на купон, на свои руки, которые всё ещё дрожали.

– Я хочу потратить твой подарок, – тихо сказал он. – Использовать купон. Моё желание – чтобы ты дала мне шанс. Один разговор. Если после него ты скажешь «нет», я отстану. Но я должен попробовать. Приём.

Пауза.

– Пожалуйста. Приём.

Я поднесла рацию к губам. Нажала тангенту.

– Где? – спросила я.

– Во дворе общежития около желтой скамейки. Приём.

– Я приду. 20 минут. Конец связи.

Я положила рацию на колени и закрыла лицо руками.

Аня сидела рядом и молчала. Но я чувствовала – она улыбается.

ГЛАВА 38 (Илья)

Закат разливался над крышами общежитий – густой, оранжево-розовый, как спелый персик. Солнце стремилось за горизонт, свет ещё держался, подсвечивая облака с изнанки. Они плыли медленно, лениво, окрашенные в акварельные тона.

Я сидел на скамейке и смотрел на это небо и на окна.

Они горели сотнями жёлтых квадратиков – кто-то готовился к учебному дню, кто-то смотрел кино, кто-то просто жил. Подсветка в не включилась.Дорожки, обычно заполненные студентами и ритмичными звуками гитары были совсем пустые. Асфальт блестел после вечернего дождя, и в лужах дробились лучи заката.

Я сжимал рацию так, что пальцы занемели.

Она вышла из общежития не сразу. Я уже начал думать, что не придёт – и она имела на это полное право. И тогда я должен просто исчезнуть из её жизни, потому что кто я такой, чтобы она выходила ко мне в холод после того, как я разбил ей сердце?

Но она вышла. В растянутом плюшевом свитере с красными опухшими глазами. Сжимала в руке рацию – мою рацию, которую я купил в отчаянной надежде, что она хотя бы выслушает меня..

За её спиной догорал закат. Последние лучи золотили её волосы, и на секунду мне показалось, что я снова в девятом классе, и мы стоим на крыльце школы, и я ещё ничего не испортил.

Она остановилась в трёх метрах.

Я встал со скамейки.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами было не больше пары шагов, но я чувствовал каждый миллиметр этого расстояния.

Она молчала. Я молчал.

Ветер шевелил её волосы, и одна прядь упала на лицо. Я не позволил себе убрать её волосы, не имел права. Сейчас тем более.

– Зачем? – спросила она тихо.

Голос сел, сорвался. Она смотрела на рацию в своих руках, не на меня.

– Зачем всё это? Купон, рации. Ты мог просто написать.

– Ты меня заблокировала.

– Мог через Андрея передать.

– Это не то.

Она подняла глаза.

– А что то?

Я выдохнул.

– Я хотел, чтобы ты вспомнила.

– Что вспомнила?

– Всё.

Она молчала, ждала.

Сердце ударило где-то под ребра так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. И я вдруг провалился.

Вспомни.

Первые неловкие взгляды через парту. Как ты отворачивалась, когда я смотрел, но уголки губ уже предательски ползли вверх.

Вспомни.

Якобы случайные касания в коридоре. Твоя ладонь на секунду замирает на моём запястье, когда просишь ручку. Мои пальцы «случайно» накрывают твои, когда передаю тетрадь.

Вспомни.

Блеск