Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Но нет.

Рёв, достигнув нижней точки, вдруг взмыл вновь — агрессивно, со злым металлическим лязгом расшатанных цепей. Свет фар, развернувшись широкой дугой, полоснул по мокрой дороге.

Мотоциклы возвращались. В группе людей читалась угроза — подогретая алкоголем и ночной вседозволенностью.

Они окружили меня полукольцом, перекрывая путь вперёд и назад. Фары они не выключили, ослепляя резким светом.

Один за другим двигатели смолкли, и тишина, наступившая после их грохота, показалась звенящей. Я слышала только стук собственного сердца — гулкий, панический, отдающийся в висках набатом.

Мужчины спешивались неторопливо, с особой ленивой грацией, что свойственна хищникам, уверенным в своём численном превосходстве.

Я разглядывала их, пока они приближались, и каждый мой нерв вибрировал от страха. Каждый из них был будто вылеплен из одного и того же грубого, обветренного материала: тяжёлые челюсти, глубокие тени под глазами, сальные волосы, собранные в неопрятные хвосты или размётанные по плечам мокрыми прядями. Кожаные жилеты поверх толстовок, надетые на голое тело, открывали взгляду руки, густо покрытые выцветшими, расплывшимися от времени татуировками. У одного на предплечье синел оскаленный волк с подтёками, у другого — якорь и русалка, у третьего — купола и кресты, выцветшие до бледно-зелёного.

От них несло перегаром, дешёвым табаком и чем-то кислым.

Этот запах забивался в ноздри, вызывая тошноту, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: я запомню этот запах на всю жизнь. Если выживу.

Первый — самый здоровый, с бычьей шеей и нашивкой в виде волчьего оскала на рукаве, — сделал шаг вперёд. Его силуэт заслонил свет фар, и я оказалась в его тени, отчего у меня перехватило дыхание. Он возвышался надо мной, как скала, как оживший кошмар.

С его подбородка стекали капли, вызывая мерзость во всём теле.

— Заблудилась, кукла? — сиплый голос сочился издевательской лаской. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его маленьких, заплывших глазах плескалась похоть. — Промокла вся… Замёрзла, поди. — Он протянул руку — толстые, грязные пальцы с обломанными, чёрными ногтями. Медленно коснулся мокрой пряди моих волос, накрутил на указательный палец, поднёс к лицу и шумно, с присвистом втянул воздух. — Сладкая, — выдохнул он, обнажая в ухмылке щербатые, жёлтые зубы. — Люблю таких. Чистеньких. Городских.

Я отшатнулась, как от удара током. Внутри меня, вытесняя оцепенение, бешено запульсировал страх — липкий, затапливающий лёгкие. Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превратившись в вязкий ком, а сердце рухнуло куда-то в пятки и билось там, внизу, бешеными, беспорядочными толчками. Я выставила перед собой дрожащие руки в инстинктивном защитном жесте — таком жалком, таком бесполезном, что мне самой стало тошно.

— Не трогайте меня! — мой голос сорвался в крик, но прозвучал жалобно и тонко, поглощённый шумом стихии. Я сама его почти не услышала.

— О-о-о, заговорила, — хохотнул второй, обходя меня со спины. Я почувствовала его тень, упавшую на мокрый асфальт и слившуюся с моей тенью в одну уродливую кляксу. Его дыхание раздалось за моей спиной — гнилостное, прерывистое, с присвистом. Я ощутила, как его пальцы коснулись моего плеча, скользнули по мокрой ткани пальто вниз, к локтю, оставляя за собой дорожку мурашек отвращения. Моя кожа покрылась гусиной кожей, и это было почти больно — так сильно я напряглась. — Нервная. Это мы любим. Не люблю, когда тёлки сразу согласные. Скучно. А ты побрыкайся. Повесели дядю.

— Симпатичная сучка, — подал голос третий, присаживаясь на корточки у своего мотоцикла и закуривая. Вспышка зажигалки на мгновение выхватила из темноты его рябое, изъеденное оспинами лицо с тонкими, злыми губами. Дым сигареты смешался с дождём, и в воздухе поплыл едкий, удушливый шлейф. — Слышь, может, просто сумку заберём и поедем? Не нарывайся. У меня плохое предчувствие.

— Заткнись, — отрезал Волк, не оборачиваясь. — Я давно такую не пробовал. Без баб в этом захолустье совсем скис. А эта — смотри, какая фигурка. Даже дождь её не портит. Даже хороша становится, мокрая-то — так и хочется с головы до ног облизать.

Он снова шагнул ко мне. На этот раз вплотную, и массивная туша заслонила весь мой мир. Протянув руку, сжал мой подбородок — грубо, властно, заставляя запрокинуть голову.

— Отпусти! — я рванулась, попыталась вывернуться, заехала локтем куда-то в пустоту, но его хватка только усилилась.

— Тшшшш, мы только начали, — прошептал он, приблизив лицо вплотную. Его дыхание обожгло мне губы — перегар с чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжался в спазме. — Развлечёмся на славу.

Четвёртый, самый молодой, с прыщавым лицом и нервным тиком, заставлявшим его левый глаз дёргаться каждые несколько секунд, — вдруг сорвался с места. Его движения были резкими, истеричными, какими-то нездоровыми, как у человека, который то ли обкурен, то ли просто безумен. Он схватил меня за рукав пальто и рванул вниз с неожиданной, пугающей силой.

— Ты чё, не понимаешь?! — взвизгнул он, и его голос дал петуха, сорвался на фальцет. — Чё ты ломаешься?! Думаешь, лучше нас?!

Ткань затрещала режущим по нервам звуком, и я пронзительно вскрикнула.

Огрызок приблизился со спины, обхватил меня за талию — грубо и по-хозяйски, облапав мокрую ткань там, где пальто прилипло к телу. Его пальцы, цепкие, как пиявки, присосались к моим бёдрам, сжали до боли — я почувствовала, как его ногти впиваются в мою кожу даже сквозь слои одежды. Я ударила локтем назад — наотмашь, вложив в удар весь свой ужас и всю свою ярость. Попала во что-то мягкое — кажется, в нос или в губу. Услышала сдавленный мат, хруст, почувствовала, как ослабла хватка на моей талии, как он отшатнулся, сплёвывая кровь. Но Волк уже тянул меня к себе, зарывшись грязными пальцами в мои волосы, наматывая мокрые пряди на кулак. Я почувствовала, как натянулась кожа на висках. Дикая боль была отрезвляющей — но только на секунду.

Я брыкалась, извивалась. Мои ногти скребли по воздуху, по влажной коже косух, сдирая чью-то татуировку вместе с эпидермисом. Я пыталась укусить его руку, но лишь клацнула зубами по воздуху, почувствовав на языке металлический привкус собственного отчаяния. Моё сердце колотилось, что, казалось, сломает рёбра изнутри.

В глазах