Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Волк уже рванул меня на себя, занося свободную ладонь для удара — чтобы обездвижить.

Я видела, как его рука взлетает в воздух, и время замедлилось.

Но удар не последовал.

Слепящий, пронзительный свет двух ксеноновых фар полоснул по лицам, выхватив из темноты искажённые, застывшие в гримасах тени. Огромный чёрный внедорожник, взрывая колёсами лужи, летел прямо на нас.

Визг тормозов. Массивный бампер с тошнотворным хрустом смял ближайший мотоцикл.

Искры брызнули в разные стороны, смешиваясь с дождём, и в этом фейерверке было что-то апокалиптическое. Груда искорёженного металла, жалобно звеня оторванной цепью, отлетела в кювет, увлекая за собой комья грязи и щебня.

Дверь распахнулась. Аким шагнул под ливень, и я почувствовала, как воздух вокруг него сгустился, заискрил электричеством. Дождь барабанил по его плечам, и футболка мгновенно облепила рельефы грудных мышц.

Его глаза полыхали дикой яростью. Я никогда не видела его таким. Я видела его злым, холодным, циничным, но такого — никогда. Аким походил на дьявола, спустившегося в ад.

— В машину, — приказал он, не оборачиваясь ко мне. — Быстро.

Я не могла пошевелиться. Меня парализовало — трясло крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зуб не попадал на зуб. Я вжималась спиной в холодный бок джипа, чувствуя, как металл холодит позвоночник даже сквозь пальто, и не могла отвести взгляда от его лица, от его глаз, горящих янтарным пламенем, от костяшек, которые он сжимал в кулаки.

— Ах ты, гандон… — зарычал Волк, с трудом поднимаясь с земли, куда его отшвырнуло взрывной волной или моим криком — я не поняла. Из-за пояса он выхватил толстую железную цепь, обмотанную чёрной изолентой на конце, — импровизированный кистень. — Ты за это ответишь, пидрила. Особенно за тачку.

Аким больше не ждал. Он стремительно сорвался с места. Я никогда не видела, чтобы человек двигался так. Это был не бой. Настоящая казнь.

Первым дёрнулся Огрызок — бросился со спины, целясь ножом-бабочкой, выуженным из кармана жилета. Лезвие сверкнуло в свете фар короткой, холодной вспышкой, и я вскрикнула — предупреждая, ужасаясь. Но Аким будто кожей почувствовал движение воздуха за своей спиной. Резкий, почти невидимый глазу разворот корпуса — и его локоть, жёсткий, как стальной шкворень, влетает в челюсть нападавшего. Хруст кости я услышала — это был влажный, тошнотворный звук, смешавшийся с булькающим вскриком. Лезвие выпало из ослабевших пальцев Огрызка, звякнуло об асфальт, подпрыгнуло и замерло в луже. Его тело, обмякнув, мешком с костями рухнуло в грязную воду, подняв фейерверк брызг мне на туфли.

Третий, рябой, попытался зайти с фланга. Я увидела в его руке обломок бутылки — «розочку», тускло блеснувшую мокрыми, зазубренными гранями. Он замахнулся, целя Акиму в лицо, и его тонкие губы растянулись в оскале — он предвкушал кровь. Аким встретил его прямым ударом ноги в грудь — мощным, пружинистым. Я услышала, как воздух со свистом вырвался из лёгких рябого — звук, похожий на проколотый футбольный мяч. Он отлетел, как тряпичная кукла, врезался спиной в собственный мотоцикл, опрокинул его на себя, и они вместе рухнули в жидкую грязь обочины.

А потом Волк атаковал. Цепь со свистом рассекла воздух, разрезая струи дождя, метя Акиму в голову. Я замерла, чувствуя, как сердце останавливается — буквально замирает в груди на целую вечность. Но Аким даже не уклонился — он поймал звенья голой ладонью. Металл обжёг кожу, звенья впились в плоть. Я увидела, как кровь — тёмная, почти чёрная в свете фар — закапала на асфальт, смешиваясь с дождём, и у меня вырвался сдавленный всхлип.

И в этот самый момент — на долю вздоха, на долю удара сердца — реальность треснула.

Господи, что же я наделала.

Запредельное безумство вспыхнуло в глазах Акима, обещающее только разрушение. Он рванул цепь на себя — резко, безжалостно. Волк, не ожидавший такой силы и такого пренебрежения к боли, потерял равновесие и сделал роковой шаг вперёд.

Аким перехватил цепь, обмотал её вокруг горла Волка в одно движение — и притянул противника вплотную. Их лица разделяли считанные сантиметры. Я видела, как расширились глаза Волка — чёрные провалы зрачков заполнили всю радужку, вытеснив белок.

— Смотреть, — прорычал Аким. — Смотреть мне в глаза, мразь.

Аким нанёс удар лбом — сокрушительный удар в переносицу. Лицо Волка превратилось в кровавое месиво. Главарь рухнул на колени, а затем и лицом в лужу, подняв фонтан грязной воды, смешанной с его собственной кровью.

Четвёртый — прыщавый мальчишка, — выставив перед собой дрожащие руки, пятился к обочине. Его глаза, круглые от ужаса, бегали по окровавленному, тяжело дышащему Акиму, по корчащимся в грязи телам, по изуродованному мотоциклу, который всё ещё искрил в кювете. Он что-то лепетал — высоким, срывающимся голосом, и я разобрала только обрывки:

— Не надо! Я не хотел!! Я ничего не сделал, клянусь.

Пощады не было. Аким настиг его в два шага — я даже не заметила, как он оказался рядом. Схватил за шкирку, одной рукой на секунду поднял над землёй и впечатал затылком в мокрый асфальт окончательным ударом.

Мальчишка обмяк, как и его тело, он отключился ещё до того, как встретил землю.

И навалилась тишина.

Лишь дождь — неутомимый, равнодушный ко всему — продолжал барабанить по мёртвому металлу мотоциклов и неподвижным телам. Аким стоял над ними, тяжело дыша. Футболка порвана на плече — я вижу край шрама, того самого, что тянется вдоль позвоночника, вижу, как вздуваются мышцы под влажной кожей. Костяшки разбиты в кашу, в кровавое месиво, с которых капала кровь.

Он подошёл ко мне. Я всё ещё не могла дышать. Стальные пальцы сомкнулись на моём плече — я почувствовала их жар даже сквозь мокрую ткань пальто. Он дёрнул дверцу внедорожника и практически швырнул меня на пассажирское сиденье, словно я ничего не весила. Я даже не сопротивлялась — тело оставалось ватным, не принадлежащим мне. Дверца захлопнулась, отрезая нас от дождя и тел, оставшихся на