Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

— Ты ошибаешься, — сказала я, сдерживая дрожь в голосе. — Я ничего ему не делала. Ни намеренно. Ни случайно. Он сам принял решение о разводе.

— О да, конечно. Он всегда всё решает сам, не так ли? Но только уже не важно. Ты ему сделала больно, а это самое главное, и становится намного легче. — Адель расхохоталась, и смех этот был страшнее её крика.

И в ту же секунду меня прошило насквозь током. Брошенные слова и их смысл ударной волной снесло.

Кровь отхлынула от лица, и меня замутило.

— Что ты имела в виду, говоря о больнице и переломах?

Адель посмотрела на меня изучающим взглядом, который после изменился — она поняла, мне ничего неизвестно. И от этого её ярость будто схлынула, оставив только безмерную усталость.

— Он не сказал тебе, — прошептала она. — Боже, он не сказал тебе.

— Говори. — Я шагнула к ней. — Что я должна знать.

— В день похорон Багира его подрезал грузовик. Лобовое столкновение. Сотрясение третьей степени. Компрессионный перелом позвонков. Внутреннее кровотечение. — Она выдержала паузу. — Он едва не погиб, Василина. Кстати, он ехал на похороны твоего отца, и теперь, когда ты от него отказалась, я хочу, чтобы ты жила с этим.

Я стояла и не могла сделать вдох. Её признание обрушилось на меня бетонной плитой.

Я ждала его. Я была уверена, что он бросил на растерзание нашу семью и меня в том числе. А Аким в это время лежал на больничной койке, балансируя между жизнью и смертью.

Девушка уже села в седан, и, взвизгнув шинами, машина рванула мгновенно.

Я осталась стоять, переваривая услышанное.

Внутри разверзлась пустота — та самая, которую я старалась заполнить.

Он не бросил. Не предал.

Стеклянные двери вновь разъехались передо мной за этот бесконечный день. Я прошла через вестибюль — стремительно, не глядя по сторонам.

Я толкнула дверь кабинета Акима, замерев на пороге.

Здесь всё дышало им. Хвоя, табак, его тепло, которое пропитало воздух, впиталось в шторы. Я нарушала границы, только остановиться уже не могла.

Мне необходимо знать всю правду.

На столе идеальный порядок, и я принялась выдвигать ящики один за другим — ручки, бланки, визитницы. Ничего особенного.

Пока не добралась до последнего — нижнего, с правой стороны, который оказался заперт.

Сердце лихорадочно зашлось, возможно, запертый ящик — именно то, что я искала.

Я схватила со стола нож для бумаг — массивный, металлический, с широким лезвием. Опустилась на колени. Вогнала острие в щель, надавила, отчего дерево затрещало. Ещё усилие — и язычок замка с глухим, окончательным щелчком вылетел из паза.

Выдвинув ящик, первое, что обнаружила, — свой рисунок. Мой рисунок. Тот самый, с его профилем и моим собственным. Написанный для него с умыслом.

Я взяла его — осторожно, как прикасаются к святыням.

Напротив моей надписи «Аким Артурович — вы и есть тайна» следовало всего несколько слов, которые он вывел когда-то, видимо, не рассчитывая, что я когда-нибудь их прочту.

«Но, может быть, разгадка не во мне. Может быть, разгадка — в том, что я обрёл мир в разгар нашей войны».

Он сохранил и хранил рисунок все эти годы, как самую большую драгоценность.

Мне пришлось отложить бумагу в сторону, так как внутри ещё находилась папка с металлическим зажимом. Раскрывая её, грудь мгновенно сплющила фантомная боль, так как каждое слово Адель подтверждалось.

Дата: день похорон отца.

Диагноз: закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение третьей степени, компрессионный перелом C4 и C5 позвонков, перелом ключицы, ушиб внутренних органов, внутреннее кровотечение.

Состояние: крайне тяжёлое.

Реанимационная карта. Столбцы цифр. Пульс, давление, сатурация. Показатели падали — и замирали у критических отметок. Резолюция: «Кома, семь суток. Прогноз неблагоприятный».

Выписка. Через три месяца. Рекомендации: полный покой, корсет, наблюдение невролога.

Три месяца...

Я смотрела на бумаги, но строки расплывались. Из горла вырвался сдавленный звук — полувсхлип-полустон, перед глазами отчётливо всплывали фрагменты с кладбища — мои яростные обвинения, слепая ненависть и гнев.

Почему? Почему он не сказал? Почему позволил мне верить в худшее?

Захлопнув папку, поднялась с колен.

В голове билась одна мысль: я доберусь до сути. До самой последней. Аким Сатаров скрыл слишком многое, и мне порядком это надоело.

ГЛАВА 32

Остаток дня рассыпался на фрагменты — такси, адрес, брошенный водителю сорванным голосом, мелькавшие мокрые улицы за окном, расплывающиеся в сплошную серую ленту.

Я ворвалась в офисный центр «Кронос», стремительно миновав турникеты.

Лифт взмыл на двадцать четвёртый этаж, отсчитывая этажи мерными вспышками электронного табло, а в груди клокотал вулкан.

Секретарша Дария — фарфоровая блондинка в жемчужном колье — вскинулась было при моём появлении, приоткрыла рот для стандартного «вас ожидают?», но я и бровью не повела.

— Не утруждайтесь, — отчеканила я, распахивая дверь из матового стекла.

Дарий сидел за монументальным столом из чёрного дерева. Вылитый брат — та же тяжёлая челюсть, тот же разворот плеч, та же аура опасности, но в глазах, в отличие от непроглядной глубины Акима, плескалось больше цинизма. И сейчас — острое раздражение от вторжения.

— Надо же, какие люди. — Он не поднялся, лишь откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок.

— Дарий, — я проигнорировала издевательский тон, — мне нужно знать, где Аким.

Его бровь изогнулась.

— Всегда поражался твоей прямоте. Без прелюдий и реверансов. Врываешься, требуешь, ставишь ультиматумы. Ценю последовательность. Но, увы, ничем не могу помочь.

— Ты знаешь, где он. Ты его брат.

— Именно поэтому и не скажу. — Мужчина неторопливо поднялся, с ленивой грацией большого хищника, уверенного в своей территории. Обогнул стол и присел на его край, оказываясь со мной практически