Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Отчаяние уже начало сжимать горло ледяными пальцами, когда боковым зрением я уловила слабое свечение. Задний двор.

Я вышла через раздвижные стеклянные двери на просторную террасу из лиственницы и сразу увидела его.

Аким рубил дрова. Сердце сальтировало от рёбер к горлу.

На заднем дворе, под резким светом галогенного фонаря, он стоял ко мне вполоборота. Обнажённый по пояс, несмотря на промозглую предрассветную сырость. Его торс, когда-то безупречный и надменный в своей атлетической красоте, теперь представлял собой карту перенесённых страданий. Вдоль позвоночника, от шеи до лопаток, тянулся бугрящийся шрам — белёсый, неровный, который прежде я не видела или от меня его старательно прятали.

Я ступила на мокрую траву. Каблуки утонули в почве, и звук этот — влажный, чавкающий — оглушительно разнёсся в предрассветной тишине.

Аким замер.

Его спина напряглась, бугры мышц проступили резче, и я увидела, как лопатки свело судорогой — уверена, он почувствовал меня.

— Стой, где стоишь. Ни шагу больше.

Он медленно опустил колун, воткнув его в массивную чурку, и обернулся.

Боже. Его лицо. Такой красивый и угрожающий...

Но страшнее всего изменился взгляд. Из его глаз ушла искра азартного хищника, уступив место застывшему вакууму.

— Как ты меня нашла?

— Дарий опрометчиво оставил телефон на столе. Пришлось одолжить.

— Ловко. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и колючей. — Зачем приехала?

— Хотела сказать...

— Стоп. Меня это больше не волнует. — Оборвал грубо. — Ты получила всё, что хотела. Поэтому вали отсюда, Василина. Сейчас же. Мы всё сказали друг другу.

Он отвернулся, снова взялся за колун, всем видом показывая, что разговор окончен, но я сделала шаг вперёд.

— Я хотела признать, что была не права и несправедлива. Я совершила ошибку, обвинив тебя во всех грехах.

Его рука, сжимавшая топорище, побелела от напряжения.

— Это ничего не меняет.

— Хотя бы отчасти, но меняет, — мой голос сорвался на крик, эхом прокатившись над озером. — По крайней мере, я вижу картину под другой призмой.

— Если на этом всё, то теперь вали.

— Ты мог позвонить, как только пришёл в себя! Я... мы имели право знать!

— ПРАВО?! — Он швырнул колун в сторону. Тот с глухим стуком врезался в поленницу и отскочил, а Аким рванулся ко мне, стремительный, как бросок кобры, и в одно мгновение оказался вплотную — грудь тяжело вздымалась, и пар от его дыхания смешивался с моим в холодном воздухе. Я ощутила жар его тела, исходящий от разгорячённой работой кожи. — Никаких прав у тебя не было. Как и у меня втягивать тебя в игры. Я виноват! Задолжал тебе всё до последней капли. И я заплатил. Сполна. Так какого хрена ты припёрлась сюда, размахивая правдой, как флагом?!

— Ты изначально ввёл меня в заблуждение, дал поверить, что я для тебя пустое место! Надел на себя ярлыки предателя и труса, что недопустимо. Это минимум неправильно.

— Потому что так проще! — выкрикнул он, и в этом крике, диком и хриплом, я услышала надрыв, от которого задрожали губы. — Проще отпустить, когда есть ненависть. А теперь — убирайся! Оставь меня в покое! Всё кончено. Не смей стоять и смотреть с жалостью.

— И не было в мыслях. — Я шагнула вперёд, нарушив дистанцию, перейдя границу, и упёрлась ладонями в его раскалённую, мокрую грудь. Толкнула. Он даже не покачнулся. — Я не жалеть пришла. Скажи мне, что я могу сделать?!

— Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СВАЛИЛА! — Он перехватил мои запястья. Резко, грубо. Его пальцы сомкнулись железными браслетами. Я ощутила, с какой нечеловеческой силой он сдерживает себя, как дрожат его мышцы, как бешено колотится пульс под моей ладонью. — Сейчас! Немедленно!

— Нет.

Воздух между нами сгустился до состояния расплавленного стекла. Я видела, как в его зрачках, расширенных до предела, плещется тонна невысказанных слов.

— Да похуй. До тебя мне нет больше дела.

— Продолжишь самобичевание? Удачи. Но я тебе не верю. Не верю, что тебе плевать.

— В общем... ты права, мне не плевать, мне глубоко поебать.

Он развернулся ко мне спиной и шагнул в дом. Дверь закрылась с глухим стуком, и этот звук, казалось, разорвал внутри меня что-то окончательно, бесповоротно. Меня будто захлопнули в склепе собственных ошибок.

Я осталась стоять на заднем дворе, где земля уходила из-под ног — в прямом смысле: каблуки всё глубже тонули в раскисшей глине, и мне чудилось, что сам мир засасывает меня в свою чёрную утробу. В горле стоял ком, как осколок стекла, который я не могла ни проглотить, ни выплюнуть.

— Прости меня… — прошептала про себя.

Холодные струи впивались в плечи, стекали за воротник.

Тело онемело. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней, по щиколоткам, вытесняя остатки тепла — как будто сама жизнь по капле покидала моё тело.

Я пошла прочь.

Каждый шаг давался с трудом. Каблуки вязли в раскисшей глине, оставляя неровную цепочку следов.

Ткань пальто набухла, неприятно давя на плечи.

Я брела сквозь серую пелену, вдоль обочины, где размытая линия горизонта сливалась с мокрым асфальтом. Центральная дорога превратилась в чёрную ленту, исполосованную косыми росчерками дождя.

Неожиданно родился рёв. Я замерла, прислушиваясь. Он нарастал постепенно, сначала далёким гулом на грани слышимости, затем раскатистым басовым крещендо, заполнившим собой всё пространство.

Четыре мотоцикла вынырнули из пелены дождя. Я разглядела их, когда они приблизились — старые, видавшие виды «Харлеи», чёрные, залатанные, с облупившейся краской на баках и хромированными выхлопными трубами, извергающими клубы сизого, едкого дыма. Каждый нёс на себе отпечаток личности хозяина: у одного — наклейки с черепами на бензобаке, у другого — обмотанная синей изолентой рукоять руля, у третьего — волчья шкура вместо сиденья.

Они пронеслись мимо — ревущие, припавшие к земле. Мне в лицо ударил фонтан ледяной, смешанной с бензиновой гарью воды из-под широких задних колёс. Я пошатнулась, вскинула руки к лицу, пытаясь проморгаться, смаргивая грязные капли с ресниц. Пальто