Финишная черта - Мари Милас

Глубокие стоны срываются с наших губ, чем быстрее мы двигаемся. Они сливаются со звуком соприкосновения тел и шумом моря, которое потеряло свою гладь.

Лиам перехватывает инициативу с решимостью, которая заставляет меня задержать дыхание. Его сильные руки обхватывают мои бедра, удерживая меня так, чтобы я полностью ощутила его. Он входит с точностью и силой, заставляя забыть обо всем на свете, кроме нас двоих.

– Черт возьми, мы еще не закончили, но я уже хочу это повторить, – он приподнимается и покусывает мою шею.

Я чувствую, как его пальцы чуть сильнее впиваются в мою кожу, чтобы притянуть меня ближе, будто пытаясь стереть расстояние, которого и так нет, но которое всегда нас разделяло.

Разные страны. Города. Сотни дорог и трасс.

Мое тело полностью отдается ему, мы движемся в унисон, словно музыка, которую никто больше не услышит. Словно наш личный плейлист.

Его взгляд не отрывается от моего, в нем читается столько эмоций – желания, обожания, любви.

– Мое сердце бьется только для тебя, Королева, – говорит он, и его голос звучит, как обещание, данное вечности.

Я наклоняюсь ближе, чтобы впиться в его губы, и этот поцелуй становится кульминацией всего. Это не просто страсть, это признание. Слияние наших душ.

Мы достигаем предела вместе, наши стоны сливаются в одно целое, их подхватывает ветер, унося в бескрайнее море. Когда я снова открываю глаза, Лиам смотрит на меня так, будто я – единственное, что имеет значение в этом мире.

И позже, перед тем как запрыгнуть на спину мужчины, готового положить к моим ногам весь мир, мои глаза находят проблеск света в темноте. Жемчужину. Я беру ее и крепко сжимаю весь путь до виллы. А затем прячу, надеясь, что наши чувства не погаснут.

Глава 24

Лиам

Свобода… Всю жизнь я думал, что она для меня недостижима. Родиться в семье герцогов – это родиться с цепью на запястьях, пусть и золотой. С самого детства я знал, что мое будущее расписано наперед: наследовать титул, управлять поместьями, заботиться о сохранении династии. Все это звучит благородно, но на деле – это клетка. Даже когда я стремился быть лучшим, соответствовать ожиданиям, внутри всегда было жгучее желание сорваться, оставить все позади и просто быть собой.

И дело не в том, что я не люблю эту жизнь. Она дала мне многое: образование, комфорт, уважение, возможность помогать другим. Но вместе с этим пришла тяжесть ожиданий, от которых невозможно уклониться. Каждое решение, каждая ошибка – на весах, где мое личное счастье всегда оказывается легче ответственности перед семьей и наследием.

Я привык скрывать свои желания за безупречной маской и никогда не осмеливался поверить, что можно быть собой и при этом сохранить все, что мне дорого. Но, может, все иначе? Может, свобода – это не разрушение, а баланс? Не отказ от обязанностей, а возможность жить так, чтобы долг не подавлял твою сущность.

С Авророй я начинаю верить в это.

– Почему ты выбрал этот фильм? – Аврора, одетая лишь в одну мою рубашку, замирает между гостиной и столовой, не сводя глаз с телевизора.

Я наблюдал за ней последние полчаса, пока она с детским блеском в глазах перебирала ракушки, которые мы нашли на дне моря, когда в обед путешествовали на яхте. Это был невероятный момент. Настоящее зрелище. И дело даже не в красоте природы, а в ней – девушке, для которой косяк рыб или кораллы кажутся сокровищами.

Я наслаждался каждой ее улыбкой и вздохом. Затем любил ее на палубе всеми возможными способами, вбирая в себя каждый стон.

Это была не просто прогулка на яхте, а момент, когда я осознал, что эта девушка наполняет мой мир кислородом и заставляет меня дышать.

– Лиам? – Аврора окликает меня и дотрагивается до своих щек. – У меня что-то на лице? Щеки обгорели, да? Я так и знала, что ты плохо намазал меня солнцезащитным кремом.

Да, я плохо намазал. Потому что сразу поцеловал ее. И одним поцелуем не обошлось.

– Ты устал? – спрашивает она, садясь рядом со мной на диван.

Рубашка приподнимается, оголяя ее бедро и открывая вид на белое кружево, контрастирующее с загорелой кожей. Я подавляю стон. Рядом с ней я превращаюсь в парня, который впервые прочувствовал всю прелесть женского тела. Мой голод по отношению к Авроре неутолим.

– Не устал, просто задумался. – Я обнимаю ее за талию и опускаю ладонь к бедру. – Натали отобрала самые красивые трусики, не так ли?

Аврора коварно усмехается.

– Да. Это главное правило Натали.

Я слукавил, сказав, что у Авроры не будет ни одной вещи. Натали была со мной в сговоре и помогла собрать для нее небольшой чемодан. Если бы я знал, что там окажутся вещи, которые будут подвергать мое терпение пыткам, выбросил бы его в море.

Голая Аврора прекрасна.

Но Аврора в красивом нижнем белье – чертово произведение искусства.

– Так почему ты выбрал именно этот фильм?

Потому что я идиот, который не может спать из-за того, что ты боишься какого-то Обеликса.

– Имеешь что-то против «Астерикса и Обеликса»?

Я всматриваюсь в ее глаза, пытаясь найти хоть какой-то знак. Может, у меня паранойя? А может, Аврора просто не любит этого персонажа и все. Но тогда… Что тогда, Рассел?

– Нет, – она откашливается и откидывается на спинку дивана. – Давай смотреть.

Просто спроси у нее, черт возьми. Не будь трусом.

И я бы не был, если бы Аврора не возводила свои стены.

– Мне всегда больше нравился Обеликс. – Я нервно постукиваю пальцем по ее бедру.

– А мне Астерикс.

– Почему? – Вопрос вырывается слишком резко и быстро.

Аврора бросает на меня хмурый взгляд.

– Что происходит, Рассел?

– Ничего, – пожимаю плечами, притягивая ее ближе.

Когда мы ложимся, она устраивается у меня на груди, а моя рука играет с ее волосами.

– Они оба мне нравятся… Просто Астерикс даже в детстве привлекал меня больше. Мы с Аннабель хихикали над Обеликсом: он смешной и добрый. Но Астерикс – очень сообразительный и чемпион по сарказму, – она усмехается. Затем, спустя мгновение тишины, тихо добавляет: – У папы…

Едва различимое напряжение сковывает ее тело.

– У папы был друг. На самом деле он его коллега, подчиненный. В детстве мы с Анной часто были в полицейском участке. Папа забирал нас, пока мама не освобождалась с работы. Он делал с нами уроки, и это был ад. В большей степени