Жестокие игры - Диксон Уиллоу

— Скажи мне, реально это или нет.

— Это реально, — шепчет он.

— Ты веришь, что я люблю тебя?

Он кивает, и я не пропускаю, как его челюсть сжимается, когда по его щеке скатывается еще одна слеза.

— Тогда ты веришь мне, когда я говорю, что тебе больше никогда не придется сражаться в одиночку? Что я буду рядом, чтобы сражаться вместе с тобой, когда тебе понадобится помощь, и поддерживать тебя, когда тебе будет слишком тяжело?

Он так долго смотрит на меня, что я боюсь, что все испортил и он собирается сделать что-то импульсивное, но он кивает.

Я протягиваю руку.

Снова наступает долгая пауза, но в конце концов он кладет осколок на мою ладонь.

Я протягиваю другую руку и чуть не выдыхаю от облегчения, когда он берет ее.

Он позволяет мне оттащить его от зеркала, и я бросаю осколок в раковину, чтобы он не мешал.

Его рука кровоточит, но мне нужно увести его из ванной и отвлечь от того, что он чуть не сделал. Потом мы сможем позаботиться о его ранах.

Я затаскиваю его в свою комнату и закрываю дверь, чтобы он не видел беспорядка. Затем я притягиваю его к себе и крепко обнимаю, и весь страх и паника от того, что я почти потерял его снова, нахлынули на меня вместе с непреодолимым чувством любви к нему.

Он прижимается ко мне, и его рыдания громкие и бурные, он выплакивает все, что держал в себе.

— Прости, — рыдает он, прижавшись к моему плечу.

— Не извиняйся, — я целую его в висок и волосы. — Тебе не за что извиняться.

Он пытается со мной поспорить, но плачет так сильно, что не может вымолвить ни слова.

— Тише, малыш, — говорю я, пытаясь успокоить его. — Все в порядке. Я с тобой.

Его рыдания наконец стихают, и через мгновение прекращаются. Он тяжело лежит в моих руках, и я переношу его на свою кровать.

— Ложись со мной, как мы всегда делаем, — шепчу я.

Он отпускает меня, и я помогаю ему лечь на кровать. Когда он устраивается, я снимаю толстовку и отбрасываю ее в сторону. Он смотрит, как я снимаю футболку и ложусь рядом с ним.

Он сразу же прижимается ко мне и уютно устраивается рядом.

— Можно посмотреть на твою руку?

Он разжимает кулак, и я вижу, насколько серьезны повреждения.

Несколько длинных порезов извиваются по его ладони, а суставы пальцев опухли и окровавлены от ударов по зеркалу, но все не так плохо, как я думал. Возможно, ему понадобятся несколько швов на ладони, но порезы выглядят поверхностными и, судя по всему, не настолько глубокими, чтобы беспокоиться о разрыве сухожилий или повреждении мышц или нервов.

Осторожно я оборачиваю его руку своей футболкой. Ему нужно промыть рану и показаться врачу, но сейчас ему нужно больше поддержки.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Ты единственный человек, которого я когда-либо любил.

Я целую его волосы.

— Ты тоже единственный человек, которого я когда-либо любил.

— Я так боюсь, что это сон, и я проснусь один, и все будет как раньше.

— Это не сон, — уверяю я его. — И ты больше никогда не проснешься один. Только если не выгонишь меня из постели накануне вечером.

— Ты серьезно?

— Каждое слово. Ты мой, Феликс. И я не буду врать, я не думаю, что смогу спать без тебя. Больше не смогу.

Он прижимается к моей груди и издает один из тех довольных вздохов, которые звучат как мурлыканье.

— Я тоже. И я не хочу. У меня будут большие неприятности.

— Нет, не будет, — уверяю я его. — Насколько известно другим, ты случайно разбил зеркало и поранился, пытаясь убрать осколки.

— Спасибо. — Он снова вздыхает.

— Тебе не нужно благодарить меня за то, что я люблю тебя.

Он снова вздыхает и обхватывает мою ногу своей.

— Могу я поблагодарить тебя за отличную четверку, которую я получил вчера вечером?

Я громко смеюсь. Это тот Феликс, к которому я привык: дерзкий, энергичный и полный сюрпризов. Надеюсь, это значит, что он чувствует себя лучше.

— Ты всегда можешь поблагодарить меня за это, — говорю я ему. — На самом деле, я большой поклонник таких благодарностей.

— Отлично. И к твоему сведению, я большой поклонник того, когда ты заставляешь меня это говорить.

— Принято к сведению, — говорю я ему.

Он смеется, прижавшись к моей груди.

— Ты хорошо пахнешь.

— Рад, что тебе так кажется.

— Почему в ту ночь ты пах духами?

— Духами?

— В ночь перед Распятием. Ты пришел домой, пахнущий духами. Чьи они были?

— Понятия не имею. Но я не нанес их на себя так, как ты думаешь.

— Ты хочешь сказать, что даже не знаешь, с кем трахался, прежде чем пришел домой и забрался в мою постель?

— Нет, я говорю, что ни с кем не трахался, и с тех пор, как мы начали эти отношения, я спал только в твоей постели.

— Что?

— В ночь прорыва я должен был сопровождать гостей из Rebel House. Некоторые сопротивлялись, поэтому я сделал то, что должен был, в том числе поднял их и вынес, как маленьких детей.

Он на секунду замолкает.

— Правда?

— Да. Это все, что произошло.

— А, ладно. — Наступает еще одна тяжелая пауза. — Где ты спал в те ночи, когда тебя не было? После того, что произошло в бассейне.

— Я ночевал в комнате Ксавьера в Rebel House.

— Почему? — осторожно спрашивает он. — Ты так сильно ненавидел находиться рядом со мной?

— Нет, — честно отвечаю я. — Это не имело ничего общего с ненавистью к тебе или чем-то еще, о чем ты думаешь. Как бы я ни хотел этого признать, я уже тогда испытывал к тебе чувства, и это меня чертовски сбивало с толку. Я решил дать тебе немного пространства, чтобы ты мог залечить раны, и дать себе немного пространства, чтобы пережить эти чувства, чтобы мы могли вернуться к прежним отношениям. — Я тихо смеюсь. — Очевидно, это не сработало.

— Нет, не сработало. — Он снова прижимается щекой к моей груди.

— Обещаю, что спрашиваю об этом в последний раз, но ты и Иден никогда…

— Нет, — тихо говорит он. — Я люблю ее, и она потрясающая, но мы никогда не сможем быть чем-то большим, чем друзья. Я не очень люблю мягкость и покорность, и она тоже. — Он хихикает. — Единственный способ, чтобы, между нами, что-то получилось, — это привлечь третьего, доминирующего партнера, а я не люблю делиться, поэтому проще остаться друзьями.

— И ледяная принцесса тоже не была бы в восторге от