Одержимые - Витольд Гомбрович

Майя никак не решалась заговорить. Наконец она услышала прерывистый, будто захлебывающийся голос… Лещука.

– Это я.

Собрав всю свою волю в кулак, девушка прошептала изумленно:

– Но откуда?

– Развяжите меня, – услышала она вместо ответа.

Майя наклонилась к нему, и Лещук, пока она возилась с узлами, шепотом объяснил, что случилось и почему он позволил связать себя.

Майе казалось, что здесь нельзя разговаривать, что звук человеческого голоса тревожит нечто в этой комнате, провоцирует его…

С одной стороны, появление Лещука вырвало ее из оцепенения – все же теперь с ней, в этом бесчеловечном месте, был человек, и это успокаивало. Но вот с другой… Стоя рядом с ним в темноте, девушка боялась, что он от страха сойдет с ума и набросится на нее, или сделает еще что-нибудь, или забьется в припадке, – и это только усиливало ужас.

Если она боялась, то что уж говорить о нем!

Майя не видела Лещука. Не могла понять, в каком он состоянии.

Оба молчали.

– Где это? – вдруг спросил юноша. – В какой стороне? Там?

Он взял ее за руку и указал направление.

– Да.

– Оно двигается?

– Двигается.

Они продолжали молчать. И снова – беспредельное отвращение, ужас, нарастающее в тишине безумие, судорожные подергивания полотенца. Майя думала, что именно теперь, раз он оказался здесь, все и начнется: между ними обязательно должно что-то произойти, этого не избежать! И его присутствие в темноте не успокаивало, а пугало еще больше. Вдруг в следующее мгновение его охватит безумие и случится что-то чудовищное? Да, видимо, так уж им обоим суждено!

Прижавшись к стене, она не смела пошевелиться. Ждала. И не решалась ни о чем спросить, потому что была уверена: если услышит в его ответе хотя бы толику страха, то не выдержит и рухнет в бездну ужаса! Она была уверена, что перепуганный Лещук не в силах двинуться с места, не в силах заговорить.

И вдруг услыхала:

– Ну и что? Ерунда какая… Я-то думал, тут и правда что-то необычное творится…

Майя судорожно схватила его за руку:

– Вы не чувствуете?.. Как оно двигается? Двигается!

Лещук рассмеялся:

– Да ничего я не чувствую! Вам кажется! Что́ там может двигаться! Если хотите, я выброшу эту тряпку в окно, и дело с концом!

Он что, с ума сошел? Забыл, где находится? Тон Лещука показался Майе непростительно легкомысленным.

– Тише!

Но парень уже сделал несколько шагов вглубь комнаты.

Майя обмерла. Сейчас! Вот сейчас он дотронется до этого полотенца! И что-то непременно случится! Нельзя, нельзя его трогать! Ей казалось, что-то лопнет, застонет, явится…

А Лещук тем временем возился в страшном углу. И насвистывал! Да-да, тихонько насвистывал!

– Никак не могу нащупать. Ага, вот оно! На крюке висит? Да обычное полотенце – и больше ничего! Чушь собачья. Все, долой его!

Майя увидела силуэт Лещука на фоне окна – и движение руки, которой он вышвырнул полотенце. Ей показалось, что его волосы выглядят как-то странно.

– Конец нашим страхам! А если этот Холявицкий сунется сюда, я ему морду набью. Надо просидеть здесь до утра, а потом…

Он не договорил.

Железная плита печи, стоявшей у стены, приподнялась и, сорвавшись с петель, с грохотом ударилась о каменный пол. Будто что-то взорвало печь изнутри.

Майя вскрикнула.

Там, внутри, что-то копошилось, двигалось и дышало – какая-то масса.

Наконец тускло вспыхнула спичка. И в ее свете Майя увидела высокую, статную фигуру Гандрыча, который медленно вылезал из развалин печи. Он хотел что-то сказать, но в этот момент где-то вдалеке раздались выстрелы.

– Бегите туда! – крикнул Гандрыч. – Здесь есть проход! Живо!

Майя и Лещук скрылись в провале печи, а крестьянин остался в кухне. Он озирался вокруг с лицом сосредоточенным и скорбным.

– Я здесь уже был, – шептал Гандрыч.

Эпилог

– Итак, – говорил Хинч, входя вместе с профессором Сколинским в старую кухню, – мы можем примерно реконструировать трагедию, которая здесь когда-то произошла.

Было светло. За окном щебетали птицы. Без полотенца помещение выглядело мирно и уютно.

– Давайте же представим себе, – продолжал ясновидящий, – события той последней ночи, когда Франек дошел до крайнего предела ярости. Князь, как всегда, стоял под дверью и умолял простить его. Франек отвечал насмешками. «Я тебя прощу!» – кричал он, проводя пальцем по горлу, что означало: он зарежет и себя, и отца. Видите эту щель в двери? Сквозь нее князь и приметил жест Франека. Затем в приступе ярости несчастный парень схватил полотенце и принялся душить себя, сунув его в рот и обмотав вокруг шеи. Князь лишился чувств. А когда очнулся, обнаружил мертвого Франека.

Они склонились над печью.

– Да, – сказал профессор, – внизу пробито отверстие, своего рода дымоход, который ведет в подвал. Вероятно, когда-то здесь что-то пытались перестроить, но не довели дело до конца.

– Я вижу, как это происходит! – Хинч прикрыл глаза. – Князь, очнувшись, окончательно теряет рассудок. Врывается в кухню, не зная, что делать с телом, хочет скрыть от себя и других ужасное происшествие, в спешке, в приступе безумия, засовывает тело в печь – и оно проваливается вниз!

Профессор высунул голову из печи.

– Ага! Теперь я понимаю, почему князь устроил себе то святилище в подземелье. Это было место, куда, по его расчетам, упали дорогие ему останки.

– Он не знал, что этот дымоход соединен с подземным ходом, ведущим за пределы замка. Не знал, что Франек не задохнулся, а лишь потерял сознание. Ему просто в голову не пришло, что задушить себя подобным образом практически невозможно. И разумеется, он не знал, что Франек, выбравшись из замка, вследствие нервного потрясения полностью потерял память.

– Удивительно, что никто из местных не признал в Гандрыче Франека, – заметил профессор.

– Я спрашивал его об этом, – ответил Хинч. – Он рассказывал, что очнулся спустя несколько недель в Люблине, больной тифом. К счастью, о нем позаботились. Ну а потерю памяти списали на болезнь. Там он встретил свою нынешнюю супругу. Вернулись они сюда лишь спустя много лет. Жена единственная догадывалась, что ее Гандрыч имеет какое-то отношение к слухам о Франеке и к замку, но, конечно же, молчала. А князь? Князь, как это случается с безумцами, цепляясь за последнюю надежду, внушил себе, что этот жестокий жест Франека был знаком прощения! И ждал, что Франек простит его, как обещал.

– Значит, Холявицкий просидел здесь до утра, но ничего не увидел. Откуда же он тогда узнал о знаке?

– От Зюлковской.