Одержимые - Витольд Гомбрович

– Значит, никакой нечистой силы здесь не было? – разочарованно уточнил Сколинский.

– Не было. Только полотенце колыхалось.

Они покинули старую кухню и вышли во двор.

Солнце припекало. Яркий полуденный свет обнажил мрачное запустение древнего замка. Пучки трав, выросшие между расшатавшимися камнями фундамента, потрескавшаяся штукатурка, рыжие пятна замшелого кирпича, серые потеки, зеленый лишай на стенах…

– Через несколько лет все это придет в окончательный упадок, – с грустью пробормотал Хинч.

– Поглядим.

– Вы хотите отремонтировать эту развалюху?

– Моя договоренность с князем пока такого не предусматривает. Ведь наследник – Гандрыч, а я – всего лишь хранитель замка, да и то это слишком громко сказано. Мое дело – позаботиться о движимом имуществе, провести экспертизу, передать ценные предметы в музеи…

– Замок скоро превратится в руины, – напомнил Хинч.

– Будущее покажет. Конечно, если никто о нем не позаботится, он обязательно рассыплется. Но у князя еще есть время все обдумать.

– Вы так полагаете?

– Я вижусь с ним каждый день и считаю, что он возвращается к жизни. Старик был похож на свой замок. Его психика словно бы покрывалась паутиной и пылью. И негодяй Холявицкий внес в это свою немалую лепту. Он мучил князя, издевался над ним, то разжигая надежду, то насмехаясь, а то и угрожая и запугивая. Секретарь умело использовал стариковскую манию, хоть и не понимал ее причин. Подлец, холодный, расчетливый подлец.

– Но в конце концов он сам запутался в своих подлостях.

Профессор задумчиво сшибал тростью огромные лопухи и колючий чертополох, разросшиеся у стены.

– Таков конец любой подлости.

– И что? Выкарабкается он?

– Откуда? А, вы имеете в виду ранение?.. Наверняка. Врачи сразу сказали, что оно легкое. Доктор утверждает, что так стреляются два типа самоубийц: либо комедианты, либо трусы. Пуля в грудь?.. Ну да, ну да… Два сломанных ребра, порванные мышцы… Впрочем, пуля в этом старинном стволе действительно сидела огромная. Но секретарь выживет.

– Князь ничего не знает?

– Ничего. Он еще не пришел в себя, когда мы увозили Холявицкого. Гжегож не проговорится, хотя бы из привязанности к старику. Гандрыч тоже.

– Франек. А что Франек говорит о княжеских планах?

– Кажется, ничего не имеет против.

– Значит, в конечном итоге вы, профессор, свою партию выиграли. Замок останется в руках князя и Франека, а движимое имущество отправится доживать свой век в музеях? Как вы и мечтали?

– Надеюсь. Но мне бы хотелось, чтобы и замок не пропал. Эти старые стены могут простоять еще много лет. Снаружи – развалины, но сердцевина крепкая. Сплошной камень. Надо только заменить перекрытия, полы, укрепить фундамент, заново оштукатурить – это воскресило бы мертвеца.

– Так же, как мы воскресили князя.

– Ну, здесь понадобится куда больше трудов. Потребуются немалые усилия и немалые вложения. Но я позабочусь о том, чтобы деньги нашлись. Да они и окупятся, ведь в этих старых покоях столько всего можно разместить! Приют, школу, музей… Да можно даже не вывозить здешние сокровища, а оставить их в замке, создав правильные условия хранения.

Они обходили по периметру мрачные стены, шли вдоль замкового рва, спотыкались на разбитых плитах двора, проваливались в заросшие бурьяном ямы.

– Просто иллюстрация к сказке о спящей красавице, – радовался профессор, указывая тростью на башню, возвышающуюся над словно пораженными проказой стенами и трухлявыми зубцами.

– Но здесь уже пробуждается новая жизнь. Взгляните, профессор. Гжегож открывает окна, жена Гандрыча что-то стряпает на кухне, а Франек командует новыми работниками. Скоро все тут изменится.

– Злые чары рухнули. Роль отравленного яблока сыграло…

– Полотенце, – совершенно серьезно закончил Хинч. – Оно должно валяться где-то здесь, если, конечно, его за это время никто не подобрал.

– Вот тут, – сказал профессор, ведя Хинча вдоль стены. – Вон окно старой кухни.

– Где же оно? Ага, вот и наш фокусник! – Хинч указал на белеющую в траве тряпку.

Выброшенное Лещуком полотенце лежало у самой стены и совершенно не выглядело опасным. Однако оба господина смотрели на него недоверчиво и держались на расстоянии.

Профессор сглотнул. Несмотря ни на что, он ощущал жуткое отвращение к этому куску ткани, который, казалось, по-прежнему трепетал и сжимался, хоть и почти незаметно.

– Надо его сжечь, – сказал он с омерзением.

– Ну уж нет! – возразил ясновидящий. – Полотенце и карандаш – единственное, чего мы во всей этой истории так и не сумели понять. Я заберу его в Варшаву и отдам ученым. Пускай они хорошенько его исследуют. Посмотрим, что это такое! Какая энергия им движет.

– Только будьте осторожны! Помните, что с подобным нельзя играть безнаказанно!

– Ох! – сказал Хинч. – Чем дольше я размышляю над здешними тайнами, тем больше склоняюсь к мысли, что безумие Лещука лишь в малой степени вызвано флюидами полотенца, – впрочем, несомненно существующими. Загадка тут есть, не спорю. Но истинной причиной сумасшествия юноши была Майя. Видите ли, – продолжал ясновидящий, – когда в человеческой жизни присутствует некий явный необъяснимый и таинственный элемент, мы склонны списывать на его счет буквально все. Но это большая ошибка. Да, вне пределов наших знаний о мире, безусловно, существует множество сил и явлений, однако же не стоит преувеличивать их влияние на жизнь человека. Он сам кует свою судьбу. Решающее значение имеют характер, сознание, вера, а не слепые, темные флюиды. Каждая человеческая жизнь непременно заключает в себе долю неясного и загадочного. Мы существуем в мире, устройство которого еще не до конца объяснено. Но того, что мы знаем, для человека доброй воли достаточно. – Он понизил голос: – И я не боюсь механического воздействия этой тряпицы. С этим мы всегда справимся, даже если наши губы почернеют, как уголь. Кстати, – добавил он небрежно, – не знаю, заметили ли вы, что карандаш Лещука был… чернильным.

Профессор с любопытством взглянул на него.

– Не важно, – сказал Хинч, – это все равно ничего не объясняет. Повторяю, мы тщетно пытались понять все до конца. Наша жизнь проходит в полумраке. Вероятно, многие тайны мы сумеем объяснить с научной точки зрения, однако непременно останется некий минимум, не поддающийся разгадке. Так уж устроен мир. Впрочем, кое-что мы знаем точно: в старой кухне ничего не происходило. Просто ночью полотенце двигалось сильнее, вот и все. Люди лишались рассудка от страха и игры собственного воображения, а такое случалось с самого начала времен.

– Но я бы в любом случае предпочел не трогать это руками, – возразил профессор, осторожно подцепив полотенце