Когда сбываются мечты - Ханна Грейс

Следующие минуты превращаются в наполненный адреналином лабиринт дверей и людей. Я едва успеваю сесть на скамейку, как кто-то выкрикивает мое имя. Долгие месяцы, проведенные в этой комнате, и этот кричащий мое имя голос наполняют меня знакомым тошнотворным ужасом.

В раздевалке царит хаос, но я не обращаю на это внимание, пока направляюсь в кабинет Фолкнера и закрываю за собой дверь.

– Какого, мать твою, хрена там сейчас произошло? – орет Фолкнер громче, чем я когда-либо слышал. В ушах звенит, и все тело зудит от напряжения. Такое чувство, что я вот-вот взорвусь.

– Драка, тренер.

– Из-за чего? – продолжает он орать. Мне очень хочется попросить его замолчать, и я жалею, что у меня нет с собой наушников, которые мне подарила Хэлли.

– Не могу рассказать, тренер. – Он проводит рукой по своей макушке, а я до сих пор не получил ответа на свой вопрос, что, по его мнению, он там приглаживает. Сейчас неподходящее время спрашивать. Оно всегда неподходящее.

– Ты не можешь мне рассказать? – он выплевывает слова так, словно сам не понимает их значения. – Если ты не расскажешь мне, что, ради всего святого, заставило капитана моей команды ввязаться в драку перед началом игры, тогда ты не выйдешь на долбаный лед. Начинай объяснять, Тернер. Сейчас же.

Уилл только что сказал самые отвратительные вещи о Хэлли, и ей будет жутко стыдно. Даже если я скажу ей, что она нарушает правило и ей не нужно этого стыдиться. Уилл может рассказать своей команде о том, что сказал, и они, возможно, посмеются. От одной этой мысли к горлу подкатывает желчь.

Я знаю, что Бобби никому не расскажет, как и Крис. Понятия не имею, кто еще из нашей команды мог это услышать, но я достаточно доверяю своим друзьям и знаю, что остальным сейчас скажут, что они ни черта не слышали. И что у них будут неприятности, если они хоть словом обмолвятся о том, что сказал Уилл. У меня отличные друзья; друзья Хэлли хорошо к ней относятся.

– Не могу, тренер. Простите.

Есть только одна вещь, которую я ненавижу больше крика Фолкнера, – его молчание.

Я считаю его дыхание. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Пока он наконец не заговаривает:

– Есть только одна причина, которая может заставить кого-то из этой команды вести себя настолько глупо. Так кто это?

Я прочищаю горло. Тщетно. Во рту все пересохло.

– Не имеет значения, кто она.

– Тернер, я не шучу. Это не гребаные переговоры. Я должен знать, что происходит на моем катке. Ты мне рассказываешь. Таков был уговор, когда ты присоединился к этой команде. Ты же капитан, черт тебя побери. Мне нужно от тебя большего.

Его слова задевают меня, учитывая, что весь год я старался изо всех сил.

– У вас ведь две дочери, тренер?

Глядя на меня, он прищуривается.

– Тернер, ты играешь со огнем. Хорошенько подумай о том, что собираешься сказать дальше.

– Вы бы сделали что-то, что, как вы знаете, причинило бы им боль или поставило в неловкое положение ради хоккея?

– Я не собираюсь обсуждать с тобой гипотетические ситуации. Ты облажался. – Он обхватывает голову руками и трясет ею так сильно, что стол трясется. – У нас там команда, которой нужно выйти на лед и выиграть эту игру. Ты собираешься быть честным со мной или нет?

– Я не должен причинять боль тому, кто мне дорог, чтобы доказать вам, что я достаточно хорош, чтобы играть в этой команде. Не это делает меня хорошим лидером, тренер. Если собираетесь усадить меня на скамейку запасных потому, что я оказался не в том месте не в то время с кем-то, кто хотел драки, тогда ладно.

Фолкнер встает из-за стола, и, я клянусь, вся комната сотрясается.

– Если ты не готов делать то, чего не хочешь, нам, возможно, стоит обсудить, обладаешь ли ты подходящими для капитана качествами. Жди здесь. Надеюсь, к моему возвращению ты одумаешься.

Дверь за моей спиной с грохотом захлопывается, и в тот краткий миг, когда она открылась, я понимаю, что в раздевалке стоит мертвая тишина. Раньше я бы сказал, что такое просто невозможно, если бы не знал, что все парни будут пытаться подслушать, что тут происходит.

Я слышу, как Фолкнер орет, что он ни хрена не хочет слышать и чтобы все вытащили свои головы из задницы и настроились на игру. Я прижимаюсь лбом к столешнице и выдыхаю.

Мысль о том, что меня лишат титула капитана, вызывает что-то очень похожее на облегчение.

И, честно говоря, я не знаю, как к этому отнестись. Иногда мне кажется, что меня переполняют слишком много эмоций, а в другие моменты я вообще ничего не чувствую. Временами я думаю, что понимаю все, что происходит вокруг, а иногда у меня возникает ощущение, что окружающие разговаривают на незнакомом мне языке.

Хоккей и искусство всегда помогали мне поддерживать баланс. Когда мои слова не имели большого значения и у меня было руководство к действию. Правила, которым я мог следовать, ошибки, которые можно было легко выявить и исправить. Это почти полностью отличается от изменчивости искусства, где я в принципе не могу ошибиться в том, что пытаюсь создать.

В искусстве есть структура, к которой я стремлюсь, наряду с возможностью неожиданного результата, что мне очень нравится, когда я создаю что-то новое.

Мне нравится быть частью команды, но, говоря начистоту, не нравится, что команда равняется на меня. Став капитаном, я лишился привычного для меня баланса, и мое в прошлом нормальное эмоциональное состояние чрезвычайно усугубилось.

Как я могу открыто говорить о том, что испытываю, когда знаю, что тем самым подведу своих друзей?

Как мне отпустить то, за что я так сильно цеплялся весь год? То, что, казалось, всегда вызывало неприятные ощущения?

Что, если Фолкнер скажет мне, что я плохо справился со своими обязанностями и все было напрасно?

Я слышу знакомые крики ребят, воодушевленных желанием выйти на лед и победить.

Фолкнер хочет, чтобы я подождал его здесь, но я не могу. Я не могу сказать ему в лицо, что испытываю огромное облегчение; я жду, пока все уходят из раздевалки, а затем выхожу из кабинета тренера.

Я поспешно переодеваюсь, запихиваю свои вещи в сумку и покидаю раздевалку. Направляясь к двери, ведущей в фойе,