Добывайки на реке - Мэри Нортон

— Между молотом и наковальней, вот мы где, — сказал Под с вымученной улыбкой: он цитировал изречение из календаря с пословицами и поговорками, где Арриэтта. вела дневник.

Они сгрудились вместе на неостывших камнях очага, рядом валялся в золе железный совок, все еще слишком горячий, чтобы на него сесть. Хомили затащила сюда мятый спичечный коробок, — при ее весе он вполне ей годился. Под и Арриэтта пристроились на обугленной головешке; три зажженные свечи стояли между ними в золе. Огромная комната была погружена во мрак, и, когда замерли все звуки (семейство Хендрири, наверно, село за ужин), Арриэтта почувствовала, что они все глубже погружаются в тишину.

Вдруг ее нарушило слабое позвякивание колокольчика — казалось, оно звучит совсем рядом, — затем раздалось царапанье и почти беззвучное сопение. Широко раскрыв глаза, они дружно взглянули на входную дверь, но оттуда, где они сидели, ничего не было видно — она тонула в темноте.

— Он не может забраться сюда, да? — шепотом спросила Хомили.

— Исключено, — сказал Под, — пусть себе царапается, сколько влезет… нам ничего не грозит.

Но Арриэтта все же окинула изучающим взглядом стенки дымохода; камни были неровные, если не останется другого выхода, по ним будет нетрудно вскарабкаться наверх. И вдруг высоко-высоко над собой она увидела квадрат темно-синего неба, а на нем яркую звездочку, и, сама не зная почему, успокоилась.

— Насколько я понимаю, — начал Под, — мы не сможем отсюда выйти и не можем оставаться здесь.

— Так именно понимаю это и я, — сказала Хомили..

— А что, — сказала Арриэтта, — если нам забраться по трубе, — здесь, внутри, — на крышу?

— А дальше что? — спросил Под.

— Не знаю, — сказала Арриэтта.

— Там мы и останемся, — сказал Под.

— Да, там мы и останемся, — подтвердила Хомили жалобно, — даже если сможем туда забраться, в чем я сомневаюсь.

Несколько минут все молчали, затем Под хмуро сказал:

— Что ж, Хомили, нам не остается ничего другого…

— Кроме чего? — спросила Хомили, встревоженно поднимая лицо; освещенное снизу, оно выглядело особенно худым; там и сям темнели пятна от золы.

Арриэтта, догадываясь, что он скажет, крепче обхватила колени руками и уставилась на совок, лежавший наискосок от нее.

— Кроме того, чтоб смирить свою гордость, — сказал Под.

— Что ты имеешь в виду? — еле слышно спросила Хомили, хотя она прекрасно это знала.

— Нам придется пойти к Люпи и Хендрири и прямо, без обиняков попросить у них разрешения остаться.

Хомили сжала худое лицо худыми ладонями и молча посмотрела на Пода.

— Ради девочки… — мягко проговорил Под.

Печальные глаза повернулись, как на шарнирах, к Арриэтте и снова уставились на Пода.

— Несколько сухих горошин — вот все, что мы у них попросим, — еще мягче продолжал Под, — Только несколько глотков воды и несколько сухих горошин…

Хомили продолжала молчать.

— И мы скажем, чтобы они оставили себе нашу мебель, — предложил Под.

Только тут Хомили вышла из оцепенения.

— Она и так достанется им, — хрипло сказала она.

— Ну, так как? — спросил, помолчав Под, вглядываясь ей в лицо.

Хомили с загнанным видом оглянулась вокруг, посмотрела наверх, в дымоход, взглянула на золу у себя под ногами. Наконец она кивнула головой.

— Пойдем тогда сразу, — уныло предложила она, — пока они не кончили ужинать, и покончим с этим.

— Не возражаю, — сказал Под.

Он поднялся на ноги и протянул руку Хомили.

— Двинулись, старушка, — ласково сказал он.

Хомили немедленно поднялась, и Под, подхватив ее под локоть, обернулся к Арриэтте. Стоя рядом с женой, он вытянулся во весь свой рост.

— Есть два вида мужества, которые я знаю, — сказал он, — а возможно, их и больше, но сколько бы их ни было, твоя мать обладает всеми. Запиши это в своем дневнике, дочка…

Но Арриэтта не смотрела на него, побелев как мел, она уставилась в темный угол между дровяным ларем и дверью в прачечную в глубине комнаты.