Музыка крыльев - Дэвид Алмонд

Запахи еды сшибали с ног.

Колин расставлял на столе тарелки и чашки, раскладывал ножи и вилки, а ноги его словно танцевали под какую-то рок-музыку, которую слышал только он.

За каминной решёткой горел огонь.

Сильвия сидела на диване перед камином. С Габриелем. В руках у него были ручка и блокнот. Он писал, зачёркивал, смотрел в пространство, закрывал глаза, вздыхал, прищёлкивал языком, качал головой, снова строчил, смеялся, снова вздыхал, снова писал, зачёркивал, писал…

— Хочу быть птицей, — сказал он.

— Птицей?

— Ага. Им не нужно сочинять песни, они просто поют. Просто открывают клюв, и из него льётся музыка.

Он вытянул губы. Свистнул.

— Раз и готово!

Он снова засмеялся.

— Хочу я в небо взмыть, как птица, — произнёс он. — Вполне себе начало песни, да?

Из огня с треском вылетели искры. Сильвия их затоптала.

Мама позвонила на местный телефон.

И сообщила, что с Малкольмом вроде обошлось. Он уже намного спокойнее. Конечно, покончить с собой он на самом деле не хотел. Просто сигналил: нужна помощь. Она пока побудет в городе, с ним рядом.

— Кстати, отец звонил, — сказала она.

— Папа? Где он?

— У чёрта на куличках. В Риме! Фотографирует скворцов, жрёт спагетти и снова намылился в Сирию.

— В Сирию?

— Дурак.

— Ох, мам…

— Не умнее Малкольма и… остальных. Как у тебя дела?

— Очень хорошо. Энтони готовит рагу.

— Чудесно. Передай-ка ему трубку.

— Кому? Энтони?

— Да. На пару слов.

Она окликнула Энтони, отдала ему трубку.

Энтони сразу заулыбался.

— Да-да, она в порядке. Глупости, Эстелла. Ты бы моих тоже приютила.

Он тихонько рассмеялся, сказал «до встречи» и вернул трубку Сильвии.

Голос у мамы помягчел.

— Может, останешься сегодня у Энтони? — предложила она.

— Может, и останусь, — сказала Сильвия, но знала, что не останется.

Ей и дома хорошо.

— Не волнуйся, мам, — сказала она. — И о папе не тревожься.

— Ладно. Не буду.

— Я тебя люблю.

— А я тебя. Спи спокойно, дитя.

— Договорились. Спок-ночи.

Она снова села на диван. Габриель всё строчил в блокноте.

Остановился, пропел себе под нос.

Она пыталась разобрать слова. Но не могла.

Он ей улыбнулся.

— Сложится, — пробормотал он.

Потом он куда-то ушёл, а вернулся с фотографией.

— Это она, — сказал он.

Темноволосая женщина в джинсах и клетчатой рубашке смеялась, прикрывая глаза от солнца.

— Красивая, — сказала Сильвия.

— Была, да. И останется. Её звали Ребекка.

— Ты на неё похож.

— Ага. Похож.

Он вздохнул.

— Вот и всё, — сказал он.

Он отложил фотографию.

На диване уютно, от камина идёт тепло. Он сидел совсем близко. Их бёдра и плечи соприкасались.

Им дышалось легко и свободно.

Он напевал. Её мысли блуждали. Но непременно возвращались к той девушке, к её нереальной реальности.

— Налетай! — сказал Энтони.

Они уселись за стол.

Сама себе удивляясь, Сильвия с жадностью умяла две порции рагу и две огромные картошки, словно впрок, словно готовилась к путешествию или подвигу. Ей налили белого вина. На сладкое ели вкусный лимонный пирог.

Энтони спросил, останется ли она ночевать.

Она покачала головой:

— Спасибо, но я домой. Не волнуйтесь.

— Уверена?

— Да я же тут, совсем рядом.

— Ну, смотри сама. Вообще, деревня у нас тихая, бояться нечего.

Она надела куртку и пожелала всем спокойной ночи.

Габриель пошёл её провожать.

Они вместе смотрели на восходящую луну.

И твердили, что луна очень красива.

— Жила-была девушка Сильвия Карр, — тихо пропел Габриель. — И странный парень, с которым она качалась на качелях, сказал, что она красивая.

— Так и сказал? — спросила она.

Он улыбнулся, и в его глазах блеснула луна.

— Так и сказал. Он даже сказал: очень красивая.

Она вздохнула. Но глаз поднять не могла.

Не сейчас, сказала она себе.

Подошли к её дому.

— Замечательный был день, — сказала она.

— Это точно.

— Спокойной ночи, Габриель.

Он вздохнул. Разочарованно?

— Спокойной ночи, Сильвия, — сказал он. — Если что, зови. Мы тут близко.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Его светлые волосы сияли под луной.

Она вошла в маленький тёмный домик. Одна.

Поднялась в спальню, не раздеваясь.

Включила свет. Занавески были раздвинуты.

Окно состояло из чёрных прямоугольников, где отражалась она сама вместе с комнатой.

Она выключила свет, и отражения исчезли.

Она прижала ладони к стеклу и всмотрелась в ночь.

Там были луна и бессчётные звёзды.

Там был Ньюкасл — тусклое зарево на юге.

Она представила маму в центре этого зарева.

А где, интересно, Рим?

Ещё южнее?

Сколько придётся ей топать, чтобы увидеть сияющий на горизонте Рим?

И будет ли папа всё ещё там, в сияющем Риме?

Она села на край кровати, в эпицентре северной тьмы, в эпицентре северной тишины.

И поняла: она ждёт ту девушку.

Именно поэтому она вернулась домой. Поэтому осталась одна.

Она закрыла глаза.

— Приходи, — прошептала она.

И открыла глаза.

Ничего не изменилось.

Она взяла полую кость и заиграла. Тихо-тихо.

Внезапно раздался смех, а снаружи донёсся надтреснутый крик совы.

— Приходи же. Пожалуйста.

Опять смех, а потом тишина. Ничего и никого.

Она снова заиграла. Музыка лилась из полой кости, облетала комнату и возвращалась к ней через уши.

Её собственная музыка искала её, звала.

Она шептала:

— Приходи, пожалуйста.

Дважды, трижды, четырежды слова слетали с её губ и облетали комнату.

Они возвращались, и она повторяла их снова.

— Ну же! Приходи, приходи, приходи.

Её собственные слова возвращались и шептали ей на ухо.

Её собственные слова искали её, звали.

Приходи. Приходи сейчас.

Я тебя жду, Сильвия.

За спиной захлопнулась входная дверь, защёлкнулась калитка.

На ней были купленные мамой ботинки, куртка.

В карманах — скребок, нож, полая кость.

Все огни в окнах уже погасли.

На улице тишина, только звук её шагов в тяжёлых ботинках.

Возле дома Габриеля она помедлила.

Он пел.

Жила-была девушка, вот и всё…

На мгновение она представила, как её обнимают его руки, как касаются её губ его губы. Так уже было — с другими мальчиками. Но этот другой, особенный. Она тряхнула головой и сказала себе: Ещё не время. Не сейчас.

Может, потом, после.

Она нахмурилась. «После» — это когда? Что она имеет в виду?

Она пошла дальше. Миновала клуб, облезлую телефонную будку, болтающегося на одном гвозде Христа. Вот и тотемные столбы. Резьба на них сейчас кажется глубже, чернее — по контрасту с поверхностями, освещёнными луной.

А мир такой